женской обуви, качается на волнах и прибивается к берегу. Много есть провинций у воды, но не найдётся другого такого неудобного причала.

Встарь, когда это была столица правителя Тоётоми, на горе во всем блеске возвышался большой замок, откуда можно было охватить взором Удзи и переправу Ёдо, и водоём Огура – живую копию озера Сиху[196], разве только без храмов и купеческих лавок по берегам, но так ещё и лучше.

Несмотря на нынешнее запустение, возле пруда Огура, по сравнению с китайским озером Сиху, и дожди заунывнее, и цветы персика алее. У берега каждую лодку встречает слепой массажист – только извольте приказать! Торговки грошовыми сладостями без конца подходят и так расхваливают свой товар, что жаль глядеть на них. Куда уж озеру Сиху до здешнего изобилия! Дамба Су Дунпо наверняка уступит переправе Ёдо[197].

Я услышал, что в заводях расцвели лотосы, решил: «Хочу посмотреть!» – и поплыл на лодке по водоёмам Огура и Мису[198]. Когда углубились в заросли лотосов, то над нами нависли листья, а цветов было не увидеть, если не задрать голову повыше. Тут налетели с жужжанием какие-то насекомые и впились в меня. Вода нагрелась так, словно этот лотосовый пруд находился в аду. Возродиться в образе Будды и сидеть в чашечке лотоса тут – незавидная доля[199].

После Рикю[200] в моду вошли чайные павильоны утончённого стиля, но наставник Тэдзима добился того, что брёвна из Китаямы и камни из реки Камо стали никому не нужны[201], люди полюбили свои дома в Киото больше, чем элегантные загородные павильоны.

Постигать Будду и искать просветления за чаем следует в скромной обстановке.

39

Копируя столицу, Осака тоже вовсю старается жить экономно, но не хватает умения – провинция. В этой провинции водятся деньги, водится рыба, но в делах полно прорех, так же и с экономией.

40

Нынче в столице Нара сакура о восьми лепестках не столь пышна, чтобы «казалось, будто лепестков девять»[202], всё пришло в упадок. Здесь даже в зимнее время принято днём вздремнуть, и внутренние покои при этом запирают. Если вы спросите зачем, то вам ответят: «Нет-нет, не подумайте дурного, это чтобы олени не забежали». Но если олень и забежит в дом, там нет для него ничего съедобного, и он, должно быть, ещё сильнее «плачет, топча и разбрасывая осеннюю листву в глубине гор»[203]. Разве только иногда доставят из Кумано[204] солёную рыбу – одно-единственное преимущество перед Осакой и Киото. Правда, люди говорят, что лучшая солёная рыба – та, что из Вакасы[205].

41

Про местность, откуда появляется облако Тамба Таро[206], рассказывают страшные вещи, но края там голодные, скудные, поэтому пугаться нечего. Когда там обитал чёрт Сютэн Додзи[207], он хватал путников, следующих по делам из столицы, воровал сакэ из Нары, Киото, Итами и Икэды[208] – всё ему доставалось на дармовщину. Жители провинции Тамба, наверное, судачат между собой, что хорошо бы и сейчас так.

42

Край Тамба в прошлом включал в себя области Танго и Тадзима, это была единая провинция. Вот почему в Хронике императора Судзин сказано, что один из военачальников четырёх сторон света должен был объехать край Тамба с инспекцией, но этому помешал мятеж Такэ Ханиясу[209]. Во времена императора Суйнина из страны Мимана явился человек с рогами на лбу, он приплыл на лодке[210]. Место, куда он приплыл, назвали Цунуга. Это то самое место, которое сейчас называется Цуруга. Ещё в этой хронике написано, что Тадзима-мори отправился в страну вечной жизни за ароматным плодом для императора, а когда вернулся – правитель уже опочил, поэтому от горя Тадзима и сам скончался. Слово татибана означает «цветок, который поднес Тадзима»[211]. Названия областей Тадзима и Тамба означают «края плодов татибана». Эти плоды татибана и теперь есть в восточных провинциях – форма у них как у мандаринов, но очень сильный горький вкус, невкусные. И всё-таки в Указах императора Сёму[212] пишут, что плод татибана лучший среди всех сортов мандаринов – неужели в прошлом не было вкусных плодов?

43

Есть поговорка: «Что ни спросишь – всё мимо, ночной лодкой по реке Сиракава»[213]. Присловье давно устарело. Говорят, что у восточных ворот храма Хосёдзи русло реки было широким[214], и по нему действительно переправляли съестные припасы до реки Камо.

44

Храм Куротани у реки Сиракава[215] стоит и поныне. В старину, когда это место называлось Нисикорино[216], здесь, вероятно, жили люди, которые ткали парчу.

Весной столица,

Где в улочках несётся

Стук станов ткацких,

Парче подобна

С узором из цветов и птиц[217].

Нельзя сказать, что эти стихи подходят к случаю. Столица весной подобна парчовой материи, если смотреть с горы Хиэй, и это уже воспето в поэзии[218].

Названия Дзюраку и Нисидзин[219] с веками не менялись, там и теперь искусно ткут любую китайскую материю, не говоря уже о парче. Про бархат не знали, как его делают, но потом расспросили – оказалось, что надо пропускать проволоку, и теперь бархат тоже хорошо ткут. Но вот названия для новых тканей самые неудачные, звучат грубо. Например, материя цвета штукатурки из ворсистой нити называется кабэтёро – «ящерка», а это уж чересчур. Те, что дают такие имена, – люди простые, что с них взять. Надо было обратиться к придворным – придумали же они всякие цветистые имена для соловья[220].

Пусть и в глухом ущелье

Свил гнездо соловей,

Он ведь не станет

Голосом грубым

Песни свои распевать[221].

Но те, кто разводит соловьёв на продажу, говорят: «Птицы из провинции поют не чисто». Так что Сайгё ошибался.

45

Горы Сага[222] тянутся до провинции Тамба, там очень глухие места.

Если б имела друга,

Ты, гора Мацуноо!

С ним ожидала бы вместе,

Когда прозвучит голос

Той птицы, Буппосо[223].

Я слышал птицу Буппосо на горе Коя[224], она кричала: «Буппан, буппан». Но как она выглядит – я не увидел.

46

Говорят, что воды реки Тамагава на горе Коя ядовиты – не может этого быть! Именно потому, что вода