в ней чиста, реку назвали Тамагава, что значит «Жемчужная». Разговоры пошли из-за того, что монах Аити в сборнике «Фугасю» написал, будто бы Кобо Дайси предостерегал от яда в водах Жемчужной реки:

Разве только забывшись,

Здесь проходящий странник

Пригоршнею зачерпнёт

Воды Жемчужной реки

В дебрях горы Коя[225].

В этом стихотворении говорится, что чистейшую воду путник зачерпнул и испил, не ведая, что это струи знаменитой Жемчужной реки, но Аити неверно истолковал слова, так как был не силён в поэзии. Стихи не кажутся предостережением о ядовитой воде, если толковать их следующим образом:

Странник,

Не зачерпни бездумно

Влагу эту пригоршней!

Это вода Жемчужной реки

В дебрях горы Коя.

Я сложил так:

Далеки друг от друга края,

Где начинает теченье

Та или эта река,

Но равно чисты их воды,

С гор весной несущие лёд[226].

Ныне забыто, где протекала река Тамагава в провинции Цу. Поток, бегущий к деревне Масима, не замутнён песками – вероятно, это и была Жемчужная река Тамагава. А та речка, которую люди теперь называют «Жемчужной», – мутная.

Та река, что в краю Цу

Зовётся рекою Жемчужной,

Губит водою своей

Нежные лепестки

Цветочков унохана[227].

В здешних краях не осталось и следов того, что некогда составляло их славу – ни цветов унохана, ни вальков для стирки белья.

В краю Мусаси реку назвали Тамагава, поскольку она течёт в уезде Тама в горах Ёкояма[228]. Правда, люди называют этот уезд Таба. Тамагава (Жемчужная река), Тамамидзу, Таманои – во всех этих названиях «Тама» (жемчужный) обозначает чистоту воды.

47

Называют разные места, где укрывали императора Антоку после того, как клан Тайра сгинул в Западном море[229], – на островах от Кюсю до Сикоку об этом можно услышать повсюду. Он как тот Санада, «воин тени»[230], про которого не дознаться, кто он на самом деле. Антоку был девочкой, принцессой, но министр Тайра объявил ребёнка принцем и возвёл на престол – это слишком недальновидная для властителя уловка. Ведь в древности были примеры царствования императриц. К тому же, хоть и объявили принцессу отроком, следующий наследный принц не появился бы на свет, и обман бы вскрылся, точно лысина на голове порочного инока[231].

48

Справедливо, пожалуй, когда, вздыхая о временах дома Тайра, люди порицают Камакурского правителя[232]. Лживый и изворотливый, он обладал умом, храбростью, тактикой и, будучи военачальником, с которым трудно совладать, в конце концов подчинил себе страну в качестве главы Ведомства наказания смутьянов. Однако любострастию его не было предела, и из-за развратной монахини-воительницы страна погрузилась в смуту, и даже наследник оказался во власти дома Ходзё[233]. В этом он превзошёл даже Тай-цзуна, преступившего порог чужих спальных покоев[234]. Императрица У нанесла больший вред, императрица Люй меньший, а посередине – монахиня-воительница[235].

49

Хатакэяма был прямодушен, но тугодум, и в конце концов Ходзё с ним разделались так, что и следа не осталось[236]. Вада, Миура, Тиба и Кадзивара – все скопом были «сброшены в море»[237]. Замечу здесь, что в семьях, и не только тех, что занимаются искусствами, но и у власть имущих, и у городского сословия, второе и третье поколения играют решающую роль, а последующие потомки уже не способны продолжать начатое.

50

На второй день года

Не приходится лениться —

Новая весна цветёт![238]

Но разленился, разленился-таки мой жилец, торговец рыбой[239]. Год он завершил удачно, подбил все счета и вернулся домой, когда ударили в гонг четыре раза – было десять вечера.

– Старуха, согрей-ка сакэ! Праздновать так праздновать. Прибыль нынче небывалая – не припомню, чтобы со времён батюшки нам удавалось так рано покончить с делами в канун Нового года.

Ему хотелось наконец-то себя порадовать, коль выпал случай.

– А уж я-то как довольна, – подала голос жена, ворошившая угли в жаровне, – и сакэ уже согрелось, и к нему рыбка из Вакасы, с солью будет хороша… Похлебаем новогоднего супчика дзони: с бобовой приправой, с китовым мясом для навара, а ещё с редькой и зелёными травами.

– Хорошо, прекрасно…

По такому радостному поводу супруги подняли чарки.

– Надо поджарить лепёшку моти для мальчишки-приказчика Мацу. А эту поджарь и съешь ты, – муж сунул жене круглые моти, штуки три, а может, пять. – И сахарком вас угощу! – расщедрился он от избытка чувств.

Так, возле жаровни, они и уснули – повалившаяся головой на восток, а ногами к мужу, старуха тоненько похрапывала.

– Эй, уже утро! – от оклика жены рыбник мигом проснулся.

– Благословенный Будда, я же опоздаю! – Рыбник вскочил, и пока разводили огонь под котелком с супом, надел парадный наряд из материи тэммадзима и повязал поверх синий фартук с прокрашенным в углу чёрным узором. В такой же наряд облачился приказчик. Жена рыбника не успела даже сменить платье, а он уже справился с супом, отложил палочки для еды и стал собираться – посчитал домочадцев в семьях своих почтенных покупателей и отрезал пять-шесть десятков порций китового мяса, затем выскочил из дома.

(Что до Киото, то здесь не принят обычай отведать «первого кита» в первый день года. Здесь празднуют Новый год, угощаясь большой рыбой.)

Ну а рыбник, житель Осаки, первым делом побежал на улицу Имабаси, в усадьбу Сукэмацуя[240].

– С Новым годом вас! – он сразу последовал на кухню, держа в руках крючья с поддетыми кусками китового мяса.

– Вот так удивил! «Первый кит» хорош в первый день года! – рассмеялась служанка. – Синсити, приди в себя! Сегодня уже второе число!

– Э-э-э…

Тут уж общему изумлению не было предела, все в доме хохотали в голос:

– Чтобы до такой степени заспаться… Ха-ха-ха!

«Оплошал… Ну и ну – только это и скажешь, когда расцветает весна»[241], – повторяя про себя известную строфу, рыбник Синсити обошёл всех своих покупателей, и везде было одно и то же. Видно, за какие-то старые грехи удача от него отвернулась, пришлось возвращаться домой, ничего не продав.

– Старуха, ведь сегодня-то второе число!

– Ах, вот как! То-то люди говорили, когда приходили поздравлять…

– Хоть и вышла незадача, но всё же весна, Новый год… Схожу-ка помолиться в храм Сумиёси