class="a">[242], – с этими словами он подкрепился праздничным угощением и выскочил из дома.

Для начала зашёл в харчевню «Санмондзия»[243].

– Погрейте бутылочку сакэ!

– Сейчас, сейчас… Редкий гость к нам пожаловал! Большой зал сегодня полон, пожалуйте в малый…

Пока служанка вела его, он был замечен знакомыми:

– Синсити, ты всё ещё здесь, в Сумиёси, с первого числа? Здоров же ты! Ну-ну…

– Всё верно говорите. А если ещё позволите присесть с вами рядом…

Они осушили две-три чарочки, но Синсити всё ещё не успокоился: «Послушайте-ка что расскажу…» И он поведал, как отправился из дома второго числа. Услышав это, хохотали все в харчевне, даже незнакомые.

Когда пробили первую вечернюю стражу, Синсити и компания стайкой диких гусей потянулись восвояси, в сторону квартала Данромати[244]. Хотя они безошибочно держали курс на север, Синсити заявил:

– «Сбились с пути перелетные гуси», да и я оплошал. Но зато стихи сложил! Завтра покажу доктору, у которого снимаю дом, он поправит.

Первый день весны

Так далёк уже от храма Сумиёси

На второй день года!

– Здорово! Знатный вышел стих! Надо, чтобы его услышал доктор Уэда![245] Сложить, что ли, и мне?

На море весною

Волны набегают —

Возвращаются долги[246].

– Как тебе такое стихотворение?

– Вот за это спасибо, хорошо бы так…

– Ха-ха-ха!

51

Полно грамотеев, слагающих китайские стихи, а талантов нет. Да и не может быть. Они не способны усвоить даже «половину добродетелей учителя». А ведь учитель, в свою очередь, усвоил не более половины знаний своего наставника. Уровень стихов на китайском языке только падает, уж не знаю почему.

Издавна сложилось мнение, что поэзия была хороша в эпоху Тан, а поэты эпохи Сун были «резчики мелких вещиц», изощрялись в стиле – это и Дунпо, и Фан-вэн, и Ян Ванли[247]. Когда старик был молод, сборники стихов Дунпо, даже красиво изданные и на хорошей бумаге, люди не брали дороже, чем за пять-шесть моммэ. Но значит ли это, что тогда люди не разбирались в подобных вещах? Нынешние подражатели поэзии эпохи Сун разыгрывают свою пьесу на малой сцене, и на большую никогда не выйдут, так я думаю. И всё же числом они превосходят тех, кто слагает исконно японские стихи.

52

Нынешние конфуцианцы немногого стоят, не лучше наставников, которые в мои молодые годы обучали слагать трехстишия хайку. Когда в училище [Кайтокудо] на улице Имабаси преподавал наставник Маннэн[248], там не стремились насаждать науки – горожане посылали туда сыновей, просто чтобы они послушали умные наставления. Кроме того, это было заведение, куда отправляли молодых людей, вступивших на путь мотовства. Учитель строго запрещал таким выходить за ворота, их заставляли чистить подносы для табачных принадлежностей или подавать чай, и всё это без верхней накидки хаори, чтобы на улицу не ушли. В конце концов и такие исправлялись. Тикудзан и Рикэн[249] по чайным домам не ходили, но язык имели бойкий, с ними было интересно. Рикэн был особенно даровитый.

Один человек сказал, что находит удачным следующее стихотворение:

В Первый день лошадки

Лисий храм Инари

Барсуку противен[250].

Тогда некий неумный доктор стал допытываться, в чем тут смысл.

– Эй, Сухаку, какой же ты недогадливый! Это намёк на то, что конфуцианцу досадно смотреть, как преуспевает врач, – так ему ответили.

53

У моей старший сестры был учитель чайной церемонии по имени Утимото Кисай[251]. Он узнал, что на праздник Тэндзин[252] его ученики развлекались в прогулочной лодке с гейшами, и заявил: «Отныне отказываю вам от дома!»

Что же касается нынешних, то чайный мастер Соса был замечен в чайном доме «Итирики»[253], он участвовал в представлении и изображал служанку Тидори. Горожанин Коноикэ-но Дзэнгоро был у них Кадзивара Хэйдзи, а в роли Гэнта[254] был один мужчина – не припомню, как его зовут.

Чайный мастер, ныне известный как Сока[255], когда он ещё не был монахом, стяжал успех в роли служанки Тидори в сцене «Боевой авангард на реке Удзигава» – он нанёс на тщательно набеленное лицо иероглифы «Тидори». Поговаривают, что и Соса тоже начертал на правой щеке герб своей семьи[256], чем совершенно затмил других – Хэйдзи и Гэнта оказались в тени. Может, и в чайной церемонии его мастерство того же рода.

54

Трепетать перед конфуцианцами перестали при жизни старика[257]. Может, этим конфуцианцам не хватает учёности, может, таланта в сложении китайских стихов, но всё же крохи со стола китайских мудрецов остались при них – порой это заметно.

55

В старину даже женщины весёлых кварталов носили скромное платье и закалывали деревянные гребни, в ходу был обычай встречаться с постоянными клиентами. Такие гетеры, как Мантаю из дома «Осакая», или Кадзи из «Харукия», были привередливы точно принцесса Кагуяхимэ[258], и всё равно гости осыпали их деньгами. Сейчас, как рассказывают, гости – сущие жулики, а женщины хитры как мартышки – тайком от хозяев заведения сами сговариваются о свиданиях. Как ни говори, если не сорить деньгами, в кварталах любви одна скука. Те, у которых на лице написано, что платить они не станут, – черти лукавые, но их называют «ценителями»[259]. Эти перемены случились при жизни старика. Говоря про перемены, я говорю про упадок, он чувствуется даже в манере поздравлять с Новым годом.

56

Так называемые «шуты с барабанчиком»[260] плясали, бывало, с веером в руке, отбивая на барабане ритм – их брали с собой даже на любование сакурой. Так было ещё в дни моей молодости. А нынешние шуты только рожи строят – не знаю, с чем и сравнить это…

57

Квартал Симабара[261] в упадке и выглядит жалко, но пока есть люди, которые туда ходят, весёлые дома стоят на своём месте. Даже в молодости, когда я развлекался в кварталах любви, говаривал так: «Из нового здесь – только бамбуковые проростки и свечи». Меня за это недолюбливали. А было это давным-давно, лет пятьдесят назад…

58

Корабельщики на лодках водоизмещением тридцать коку[262] раньше были сущие дьяволы. А нынче лодками из Фусими в Осаку правят щёголи в кимоно с набивкой итадзимэ[263], головы которых повязаны чёрным шёлком. В непогоду садиться к ним не стоит.

59

Про женщин-парикмахеров сказано было ещё в пьесе «Барабанчик кровной