так понятно – она думает, что его маленькая сорока никогда не освоится. Она будет до крови биться об решетки той клетки, которую он выстроил для ее же безопасности.

* * *

Вернувшись домой из «Кентавра», Санти кладет ключи на кухонный стол. Фелисетт подпрыгивает и трется о его руку.

– Тора? – зовет он дочь с лестницы.

В доме царит неестественная тишина. Он стучит в дверь Торы.

– Я вхожу, – предупреждает Санти и открывает ее.

В комнате привычный беспорядок: флейта Пана из стаканов с водой на подоконнике, вязаный квадрат брошен на кровать. Он смотрит в ванной – никого, потом в их с Элоизой комнате, хотя и не надеется найти там Тору. Санти всегда прислушивается к посланиям мира – и сейчас мир говорит ему, что случилась катастрофа. Санти решает позвонить в полицию.

Затем он слышит какой-то шум с потолка.

Он открывает дверь на чердак. Тора втянула лестницу наверх – как преступник, пытаясь обезопасить свое логово. Он спускает лестницу и торопливо поднимается по скрипящим ступеням. Санти напуган, – возможно, Тора поранилась. Как он мог провалить самую важную миссию своей жизни?!

Нет, Тора не ранена. Она сидит по-турецки рядом с детской кроваткой, которую Элоиза так и не выбросила и никому не отдала. Пальцы Торы скользят между прутьями, словно она играет с воображаемым ребенком.

– Вы хотели своих детей.

Он надеялся, что она никогда не произнесет этих слов. Тора выплевывает их, как комок спутанных травинок.

Санти должен сказать: «Ты наш ребенок. Мы всегда хотели только тебя». Но сейчас он уже знает ее лучше – и знает, когда слова сочувствия достигнут цели, а когда Тора со всей силы швырнет их ему в самое сердце.

– Да, мы пытались, – говорит он. – Но этому не суждено было случиться.

– Не суждено? – Тора кривит губы. – Мне многое было суждено. Мои родители должны были заботиться обо мне. Я должна была хорошо учиться в школе, поступить в университет, учить физику и биологию и стать астронавтом.

Санти вздрагивает. Тора не замечает, куда приходится ее удар.

– Но ничего этого не случилось. И ты с Элоизой не смог завести своих детей, вместо этого вы получили меня. – Она яростно качает головой, натягивает рукава на запястья. – Никто из нас не выбирал. Разница только в том, что ты стараешься придать всему смысл. Типа так хотел Бог. А на самом деле мы просто влипли во все это.

У Санти не остается тезисов и рациональных доводов, которые он может спокойно привести. Он не в силах сознаться, насколько близко Тора подобралась к его тайному страху – что он худший из лжецов, называющий судьбой все то, что ленится взять в свои руки.

Глухой стук в окно чердака. Санти подпрыгивает в ужасе: кулак Бога. Тора уже у окна осторожно высматривает тень с крыльями.

– Ох! – Она тихо выдыхает.

Тору не узнать – смерть птицы превратила ее в другого человека. Она проскакивает мимо Санти и слетает вниз с такой скоростью, что, наверное, обожгла руки о лестницу.

Он спешит за ней вниз и потом в сад.

– Нашла ее? – спрашивает Санти, подходя к дочери, словно она и есть птица: упавшая, полуживая.

Тора раскрывает руки. Он видит ярко-зеленого дикого волнистого попугая, из тех, что наводнили город. Птичка лежит недвижно, как статуэтка, крылья сложены, глаза закрыты.

– Как жаль! – произносит Санти.

– Она не мертвая! – яростно говорит Тора.

Она мягко дует на птичку, ерошит ей перышки. Та дергается, открывает и закрывает глаза.

Санти чувствует прилив надежды, пьянящей, как вино.

– Занесем ее в дом. Нужно ее согреть.

Они ставят коробку с мягкой подкладкой в кабинет Элоизы и закрывают дверь, чтобы туда не забралась Фелисетт. Санти показывает Торе, как поить птичку из пипетки. Он следит, как Тора гладит попугаю перья пальцами – обычно они или под рукавами, или сложены в кулак. Он никогда не видел ее такой тихой, такой сосредоточенной.

Проходят дни, а попугай не умирает. Санти больше не ищет Тору в ее комнате. Когда он возвращается домой, то сразу идет в кабинет, и она неизменно там – склоняется над коробкой, кормит птичку или смотрит, как та спит. Иногда она так увлечена, что Санти застает мгновения настоящей Торы. Он хранит эти впечатления о мягкой любознательной девочке как драгоценность. Он испытывает благоговение оттого, что человек настолько сердитый и замкнутый, как его дочь, может с такой нежностью заботиться о беспомощном создании. Он видит, как Тора заботится о себе, чего ни ему, ни Элоизе с их сдержанностью и добрыми намерениями никогда не удастся.

– Я решила, как ее назвать, – объявляет Тора.

– Да?

– Урракита. – Она осторожно гладит перышки попугая кончиком мизинца.

«Маленькая сорока». Испанское прозвище самой Торы. Санти не может признаться ей, что это слово означает название другой птицы. Ему следовало догадаться, что дочь умная и сможет его раскусить.

Тора, сидя на коленях, смотрит на него:

– Если она умрет, это наша вина?

Санти делает вдох:

– А ты как думаешь?

Тора долго не отвечает. А когда она все же говорит, он притворяется, что не слышит напряжения в ее голосе.

– Нет. Мы не причинили ей вреда. Мы просто очень стараемся, чтобы ей стало лучше.

– Верно.

Санти надеется, это значит, что если Тора сможет простить саму себя, то она простит и их с Элоизой.

* * *

Птичка поправляется. Спустя несколько дней она уже прыгает, затем перелетает на небольшие расстояния в кабинете, и Тора хихикает так, как раньше не смеялась.

– Знаешь, а попугаи хорошо повторяют звуки, – сообщает Санти и уклоняется, заслышав шелест крыльев над головой. – Ты можешь научить ее говорить что-нибудь.

– Правда? – спрашивает Тора, косясь на него с подозрением.

Санти кивает, радуясь, что вызвал у нее интерес.

– Но придется поработать. И никаких гарантий.

Тора едва слушает. Она сфокусирована на птице: уже обдумывает, чему ее научит. Санти улыбается и оставляет девочку одну.

Санти уже привык, что дверь кабинета закрыта, когда он возвращается домой. Иногда он слышит, как Тора повторяет что-то снова и снова, но не может разобрать слов. Как-то раз дверь оказывается открытой. Он медлит – стоит ли зайти?

– Санти! – зовет Тора.

Чудно́! Она обращается к нему по имени, еще и просит заглянуть в кабинет. Он мешкает:

– Да?

– Иди же сюда! – выпаливает она нетерпеливо.

Он заходит в кабинет: Тора сидит на диване, попугай устроился у нее на пальце. Тора возбужденная, живая и открытая. Она так быстро меняется, что Санти едва за ней поспевает.

– Эй, Урра, – просит она мягко, – скажи что-нибудь.

– Помогите! – говорит попугай. – Я внутри