Куранес не знал, где располагался Кадат, или чудесный город вечерней зари. Но ему было известно, что Великие – особо опасные существа, которых не следует разыскивать, и что Другие боги странным образом ограждали тех от дерзкого любопытства. Куранес многое узнал о Других богах из отдаленных окраин космоса, особенно региона, где нет формы и где цветастые газы исследуют самые сокровенные тайны. Лиловый газ Снгак рекомендовал ему никогда не приближаться к центральной пустоте, где во мраке голод терзает султана-демона Азатота. В целом дела со Старыми богами не сулили ничего хорошего. И если они настойчиво препятствовали доступу в чудесный город вечерней зари, то лучше всего было оставить попытки обнаружить этот город (CF 2.156).

Если из этого отрывка и можно извлечь что-то вразумительное, то это предположение, что умеренные боги земли равносильны Великим и Старым богам и что Ньярлатхотеп и Азатот относятся к Другим богам. Это, судя по всему, подтверждает Ньярлатхотеп в этом обращении к Картеру: «Помни Других богов. Они, великие, бездумные и страшные, таятся во внешних пустотах» (CF 2.209). Здесь звучит перекличка с тем, как Лавкрафт обычно изображает Азатота: лишенным сознания и блуждающим в пустотах хаоса. Все это я упоминаю, поскольку эти моменты предположительно указывают на то, как Дерлет пришел к мысли о собственных (благодетельных) Старых богах в противоположность (злодейским) Древним из указанных двух сюжетов, которые, как он затем заключил, не «входят» в Мифы Ктулху! Прелестнейший парадокс!

Уже должно стать очевидным, что Ньярлатхотеп занимает важное место в «Сомнамбулическом поиске». Именно он неустанно пытается сорвать изыскания Рэндольфа Картера по части города вечерней зари. Ньярлатхотеп же в конце сообщает Картеру, что этот град – лишь «совокупность всего, что ты увидел и полюбил в молодости» (CF 2.206). И он же обеспечивает Картера средствами, которые помогут ему вновь обрести город, но те оказываются уловкой: «В насмешку Ньярлатхотеп указал путь к безопасности и чудесному городу вечерней зари. Ради издевки приказал он черному вестнику открыть тайну тех праздных богов, чьи шаги он усилием воли мог легко обернуть вспять» (CF 2.210). Это замечание позволяет нам утверждать, что Старые боги находятся всецело под контролем Ньярлатхотепа и, соответственно, не могут выступать ни в коей мере противоборствующей космической силой по отношению к Древним (этот термин на тот момент еще не фигурировал по отдельности в каких-либо сюжетах Лавкрафта, если не считать сокращений от «Великих древних») или Другим богам. В любом случае очевидные таланты, которые Картер демонстрирует в качестве странника по сновидениям, путают все намерения Ньярлатхотепа. Важно отметить то, как именно это происходит. Оседлав птицу-шантак и устремясь к «лишенным света покоям за пределами Времени, где изъедает сам себя бесформенный и изголодавшийся черный Азатот» (CF 2.211), Картер осознает, что он всего лишь видит сон. Все, что ему нужно сделать, чтобы вернуться в город вечерней зари, – проснуться. Это Картер и делает посреди катаклизма космических масштабов («Дрогнула вечность, гибли и возрождались вселенные» [CF 2.212]). В конечном счете герою удается исполнить задуманное. Тут же мы узнаем, что «из своей пустоты Снгак, лиловый газ, показал путь вперед, а из неведомых глубин подымались ревом наставления дряхлого Ноденса» (CF 2.213). Это предложение, почти вскользь включаемое в описание того, как Картер спасается от Ньярлатхотепа, не заслуживает того комментария, который позволяет себе Роберт Прайс: «Вызволяет Рэндольфа Картера из тисков Ньярлатхотепа только такое же неожиданное вмешательство deus-ex-machina со стороны „почтенного Ноденса“»[78], которое случается в историях Дерлета о противостоянии Древних богов и Древних. Картер по большей части сам себя «вызволяет». Создается впечатление, что Ноденс издалека, как космический заводила, морально поддерживает героя.

Ноденс первый раз упоминается в «Таинственном доме в туманном поднебесье», в отрывке о «Всемогущих» (= «Старых богах»?): «Вооруженный трезубцем Нептун был там вместе с игривыми тритонами и причудливыми нереидами, а на спинах дельфинов балансировала огромная мелкозазубренная раковина, где восседала посеревшая, жуткая форма первородного Ноденса, Старца Великой бездны» (CF 2.94). Ноденс фигурирует и ранее в «Сомнамбулическом поиске», где заявляется, что ночные страждецы[79] – твари, «которых даже Великие боятся и хозяином которых является не Ньярлатхотеп, а почтенный Ноденс» (CF 2.174). Хорошо известно, что Ноденс (или Нодонс) – реальный бог исцеления у кельтов. Лавкрафта, вероятно, пленило его появление у Артура Мейчена в «Великом боге Пане» (1894), где оставленное римлянином посвящение переводится следующим образом: «Славному Ноденсу (богу Больших глубин или Великой бездны) Флавий Сенилис выстроил сию колонну по случаю бракосочетания, которое он наблюдал из сумрака»[80]. Ноденс не появляется в других сюжетах Лавкрафта, и даже неясно, числится ли он среди Старых богов (божеств земли), ибо тех кличут именно «умеренными», а Ноденс таковым не предстает.

Важность рассматриваемых двух историй заключается в том, что мы наблюдаем, как Лавкрафт медленно выводит «богов» из дансенийского края сновидений или воображения в реальный мир. Даже Другие боги в мире грез предстают не настолько свирепыми, как в реальном мире. Морис Леви замечает по этому поводу:

Божества утрачивают свои пугающие качества, а равно вызывающие помешательство рассудка формы, которыми они отличались на момент проявления в Мире бодрствующих… В Крае глубочайшего оцепенения возможно не только встречаться лицом к лицу с богами, но и даже перечить им. Картеру без чрезмерных усилий удается подорвать высокопарные уловки Крадущегося хаоса (Lovecraft: A Study in the Fantastic 105).

Разумеется, Лавкрафт уже сделал этот переход в «Зове Ктулху». Особая атмосфера ужаса сказаний из первого этапа становления Мифов Лавкрафта в основном заключается в ощущении человеческого бессилия перед лицом диких дансенийских богов, перенесенных из области мифов и сновидений в настоящий мир бодрствования и реальности.

С точки зрения тематики «История Чарльза Декстера Варда» (январь по 1 марта 1927) выступает дополнением к «Сомнамбулическому поиску». Подобно тому как Рэндольфу Картеру становится известно, что город вечерней зари – совокупность воспоминаний о его юности в Новой Англии, Чарльз Декстер Вард узнает, что именно старый Провиденс «дал ему жизнь и вовлек его в чудеса и тайны, чьих пределов никакой провидец установить не мог» (CF 2.285). Рассказ играет только косвенную роль в процессе формирования Мифов Лавкрафта. Смутные отсылки к Йог-Сототу – а таковых в романе несколько – составляют первые упоминания этого существа в творчестве Лавкрафта. Сначала мы узнаем об этом создании из письма, которое возродившийся в XX веке Джозеф Карвен пишет коллеге: «Прошл Ночью я звучл Слва вои, чтобы взвать к ЙОГ-СОТОТУ, и увдал Впрвые лик, о ктрм Ибн Шакабак псал…» (CF 2.267–68). Этот отрывок, вне всяких сомнений, специально написан как абракадабра. Указание на Ибн Шакабака (персонажа из «Тысячи и одной ночи») рассчитано на то, чтобы напомнить о цитате из «Некрономикона» под конец «Празднества» («Мудро рассудил Ибн Шакабак, что счастлива та усыпальница, в которой никогда не возлежал