была… Беспокоюсь вот, всё ли с ним хорошо. У него простенький нусфон, и пару раз я с ним связывалась, чтобы проверить всё ли в норме, но…

– Он мало что скажет, – с пониманием заканчивает Эйнар. – Ничего, теперь я живу рядом с вами и помогу. Можете на меня рассчитывать.

Разумеется, я не телепатка, но всё равно почти слышу мысли Хильде о том, какой Эйнар хороший милый мальчик. Уверена, она бы ещё и посмотрела на меня с укором, мол, а ты его подозреваешь во всяком… Я тяжело вздыхаю, осторожно следуя за тётей.

– Хоук? – Хильде притормаживает и вопит так, что у меня начинает звенеть в ушах. – Хоук? Это я, тётечка!

Я фыркаю от последнего слова. Тем не менее раздаются глухие стуки, а затем хлопок.

– Тётишка! – Звучит так, будто кто-то ведёт по стеклу, извлекая этот противный скрип.

– Хоук! Ты что искупался в грязи? – причитает Хильде. Она отрывается от меня и идёт дальше.

Я же почти задыхаюсь, оставшись без неё в незнакомом месте, и едва не падаю в обморок от ужаса, когда чья-то ладонь ложится мне на поясницу, подталкивая вперёд.

– Спокойнее, Мия, это я, – говорит Эйнар, – расслабься, здесь путь ровный до самой лестницы…

Ещё чуть-чуть и меня вырвет от волнения. Либо всё это совпадение, либо грёбаный Эйнар – Ворон! Иначе какого Морока он говорит то об игрушках, то о лестницах? Однако логичная часть меня всё ещё ищет оправдания и напоминает, что это просто слова, а у большинства домов тут есть крыльцо и ступеньки. К тому же всё в норме, ведь совсем рядом звучит голос Хильде и невнятная речь Хоука.

Я отказываюсь от руки Эйнара и поднимаюсь, держась за перила. Он же идёт позади… Если он пялится на мою задницу, обтянутую джинсами, я выколю ему глаза! Однако любые мысли о мести за взгляд исчезают, когда я захожу под крышу дома…

В нос мне бьёт вонь гнили, и тошнота подкатывает к горлу. Полы скрипят под ногами, а под подошвами чувствуется что-то липкое – возможно, остатки еды или грязи. Следующий шаг даётся с трудом, слышится негромкий хруст…

– Кажется, ты только что убила какого-то таракана, – насмешливо комментирует Эйнар.

– Фу! – не выдерживаю я.

– Мия! Стой там, – кричит Хильде. – Эйнар, помоги-ка мне. Предки милостивые, Хоук! Нельзя таскать в дом мёртвых животных! Они не оживут, даже если ты будешь пытаться кормить их хлопьями!

Я уже жалею, что не осталась дома. Там хотя бы не воняет и не ползают тараканы. Мне уже начинает казаться, что они забираются под мою одежду… Мерзость! К счастью, тётя уводит меня, а основная вонь исчезает вместе с Эйнаром. Вероятно, он вынес тушу. Мне не хочется даже уточнять, но я почти уверена, что в гниющей плоти копошатся личинки…

Всё ещё думаешь, что встреча с Вороном хуже?

Я не отвечаю на собственные дурацкие мысли и с благодарностью принимаю работу от Хильде. Приятно, что из-за моей слепоты меня всё же не считают совсем никчёмной. Так что теперь я увлечённо тру столешницы кухонных тумб губкой со средством, пахнущим мыльной сиренью. На мне тётины перчатки, а результат увидеть не удастся, но можно ощутить липкие места, по которым поверхность губки проходит с трудом. Наверное, это жир или масло, или и то и другое.

– Тут всегда так? – уточняю я.

– Нет, если сюда кто-то заходит. Хоук вполне может пожить самостоятельно какое-то время, но всё равно ему необходима помощь… Ума не приложу, почему его не забирают в специализированное место! – сердится Хильде.

До меня доносится плеск воды – то ли тётя отжимает тряпку, продолжая мыть полы, то ли это отголоски из ванной, где Эйнар помогает смыть грязь с головы Хоука.

– Он родился таким. Потом ему поставили диагноз дебильности.

Я прыскаю, но тут же смолкаю:

– Ты серьёзно?

Хильде хмыкает:

– А ты думала? Это одна из степеней умственной отсталости. Дебильность, имбецильность и идиотия.

– Оу… Что ж, буду осторожнее подбирать ругательства, – бормочу я. – Так и что это значит?

– Поражение мозга плода, вследствие чего появилась задержка в развитии. Считается, что у Хоука лёгкая отсталость и он самостоятельный, но…

– Очевидно, это не так.

– Не так. Он добрый мальчик, но многое пережил, – тяжело вздыхает тётя и охает. Я почти уверена, что она разогнулась и трёт спину. – После того как мать убили, Хоук совсем плох стал, так ещё и отец его запил. И в угаре бил мальчонку почём зря… А я… Я ведь его совсем младенцем помню… Мы с его матерью дружили, а с его дядей я…

Хильде резко обрывает слова и шипит:

– Мигрень разыгралась что-то…

– Таблетку?

– Потом приму. Давай закончим с уборкой. Я пока схожу, воду сменю, и ещё раз тут пройдусь…

Я же остаюсь наедине с поверхностью, которая с трудом оттирается. А размышления о том, что рассказала тётя, не отпускают. Разум хватается за слово «убили». Но кто? Мне интересны подробности, так что, когда раздаются шаги, я осторожно уточняю:

– А как погибла мать Хоука?

– О, жуткая история, – заявляет Эйнар.

Тело мгновенно начинает дрожать, а ещё приходится сдерживать своё желание запустить в него грязной губкой. У меня все шансы попасть, если тот заговорит снова…

– Ты только не упоминай красные глаза, – насмешливо просит он.

Я цепенею от ужаса. Догадки о Вороне бомбардируют сознание, и мне хочется сбежать от подозрительного соседа. Но затем я слышу ещё один голос. Мужской, ломкий и трясущийся с неправильным произношением букв:

– Карсные гваза. Карсные гваза. Карсные гваза.

– Ох, блять, ты был тут? – удивился Эйнар. – Нет, Хоук, ничего такого. Ну же, иди сядь на диван. Тебя скоро расчешут.

– Карсные гваза, – повторяет тот настойчиво, но всё же уходит.

– Что это, мать твою, значит? – не выдерживаю я.

– Ты не в курсе? Громкая история была… Его мать убили у него на глазах, как и его дядю. Хоуку было десять зим отроду, и он стал единственным свидетелем. Полицейским он смог сказать лишь про красные глаза, и всё. Его мать была обескровлена, а дядя растерзан, но мальчик всё твердил про чудовище из леса и красные глаза… Бу!

Я дёрнулась, выронив губку, а Эйнар рассмеялся:

– Извини, у тебя было такое перепуганное