она навязывает мне своего теплого младенца, сует к груди, в мои неумелые руки. Сажусь на кровать Кассандры и Янна, стараясь не уронить Мэй.

— Вот так. Поддерживай головку. Отлично. Ты все отлично делаешь.

Кассандра мне улыбается. А я молчу, я не способна произнести ни слова, сокрушенная всей этой неистовой, как цунами, любовью.

— Она ищет твою грудь.

— Я знаю. Надо… Ты должна ее забрать.

Мне надо прийти в себя. Манон. Тяжесть крохотного безжизненного тела. Мэй, прелестный ангелочек, барахтается у меня на руках. Сердце всмятку. Мне надо глотнуть воздуха.

— Потом я снова тебе ее дам, — говорит Кассандра.

Она забирает у меня Мэй. Я растревожена, меня шатает. Кассандра снова улыбается, расстегивает блузку, выпрастывает из лифчика круглую, налитую грудь и привычно предлагает ее Мэй. Малышка принимается сосать, а она, продолжая улыбаться, ласково кладет руку на ее головку.

— Это больно?

Я заставила себя хоть что-то сказать, чтобы нарушить молчание, чтобы меня перестало трясти.

Смотрю на тонкий луч света, пробравшийся сквозь жалюзи. На супружескую кровать, на краю которой мы примостились. На светящийся зеленым радиобудильник на тумбочке Янна. Слушаю отголоски разговоров внизу. Слушаю, как Мэй причмокивает и тихонько урчит от счастья. Понимаю, что делю с ними обеими момент близости, и не знаю, что сказать.

— О чем ты думаешь?

Вопрос Кассандры застает меня врасплох. Я глуповато пожимаю плечами.

— Ни о чем.

— Ты думаешь про Манон?

У меня уходит несколько секунд на то, чтобы справиться с собой и ответить.

— Нет… Не сейчас.

Кассандра осторожно поворачивает головку Мэй, чтобы той удобнее было сосать, и мягко продолжает:

— Знаешь, я часто о ней думаю.

И снова мне требуется некоторое время на то, чтобы сглотнуть, продышаться, откликнуться.

— Правда?

— Да. У них была бы разница в пять месяцев. Росли бы вместе. Мы так планировали.

Мне не хочется отвечать. Лучше бы Кассандре не заговаривать об этом. А теперь я слегка разозлилась. На жизнь, на них, на план, по которому ничего не пошло, как было предусмотрено, на всех.

— Я уверена, что Манон была бы более разумной. Мы бы вас с Беном терпеть не могли, потому что у вас был бы идеальный ребенок. Хорошенькая беленькая девочка, послушная и хорошо воспитанная, и все бы ею любовались.

Губы у меня сами собой кривятся в ухмылке.

— Ну и дурища же ты…

Кассандра улыбается, глаза у нее блестят.

— Спорю, в детстве ты была паинькой…

— Угадала.

— Мне кажется, Манон была бы такой же.

— А вдруг она пошла бы в Бена?

Кассандра призадумалась.

— Неустрашимая сорвиголова?

— Ага.

— Ну… Тогда нам всем четверым досталось бы. Но мне кажется, она была бы похожа на тебя. Я думаю, что ребенок ощущает все эмоции матери во время беременности… Что ему передается что-то от ее личности.

— И?

— И ты всегда была образцом спокойствия. Я никогда не видела такой безмятежной и умиротворенной беременной женщины, как ты.

— Я ничего не боялась… Я была полна доверия.

— А я была настоящей фурией. Я впадала в чудовищную ярость из-за трех крошек на ковре и изводила Янна по телефону, если он на минуту задерживался.

— Это все гормоны…

— Гормоны и моя склонность говорить, не подумав. Вот увидишь, Мэй будет с приветом!

— У тебя и беременность была неспокойная… Бенжамен… Анны не было дома… Тебе пришлось нелегко.

— Нет, — решительно перебивает Кассандра. — Нелегко было тебе. Не нам. Мы не имеем никакого права жаловаться.

Я не знаю, что сказать, и потому молчу, а Кассандра прибавляет:

— Для нас эта беременность была самым лучшим, что могло случиться, даже в этой ситуации. Мэй спасла Янна. И отчасти Анну.

Я смотрю, как она отнимает малышку Мэй от груди, возвращает лифчик на место и одной рукой застегивает блузку.

— Это никогда не вернет нам Бена, но это напомнило нам, что жизнь не только забирает, она и дает.

С этими словами Кассандра кладет Мэй мне на руки, и я замираю, думая о словах Кассандры, и о словах Жюли, и об овощах в моем саду, и о компосте, который гниет, чтобы накормить мою землю. Если бы пшеничное зерно не было непостоянным, оно не могло бы превратиться в росток пшеницы, а если бы росток пшеницы не был непостоянным, он не мог бы дать колоса, который мы едим.

Крохотное тельце тяжелеет, набухает сном. Пальчики Мэй