обернулось по-другому, если бы Бенжамен и Манон продолжали жить? Мне хочется думать, что да. Конечно, да.

На могилу Бенжамена этим стылым февральским утром меня привела цепочка стремительно принятых решений. На кладбище никого. Сегодня воскресенье, но еще идет месса, и прихожане сейчас сидят на холодных и жестких церковных скамьях, молитвенно сложив руки. Я одна среди рядов могил. Одна с несколькими зловещего вида воронами. Холодно, я держу в замерзших руках букет морозника. Нежные цветы с бледно-розовыми лепестками в ярко-фиолетовую крапинку.

— Привет, Бен.

Ну вот, первые слова сказаны. Самые трудные.

— Видишь, я хотела тебя удивить. Не турецкие гвоздики, и вообще не гвоздики. В цветочном магазине мне советовали анютины глазки, они хорошо переносят холод, но мне понравились эти. Морозник, вот как они называются. Но я уверена, что ты и раньше это знал. Знал, да?

Никогда не понимала, почему люди обращаются к умершим, стоя перед холодным шершавым камнем слишком резких геометрических очертаний. Почему не разговаривают с ними мысленно, где угодно и когда угодно? До сих пор я именно так и делала. Избегала кладбища, холодного камня, разговаривала с Бенжаменом мысленно у себя в саду или в гостиной, в общем, где придется.

И вот я наконец, как все, несмотря на холод, пришла встретиться с ним в реальности, ну или почти. Стою в зимний воскресный день перед его надгробным камнем с увядшими цветами и несколькими табличками. На одной написано: Моему брату. Это от Янна. Летящая голубка со стебельком ландыша в клюве. Черная табличка с белым рисунком. Мне она не очень нравится. И этот ритуал (посещение кладбища) не кажется особенно приятным. Мне холодно, и ноги уже устали от того, что я стою на гравии, выпрямившись, перед этим белым камнем. Так зачем я сюда пришла? Кладу букет на камень, между двух некрасивых, безликих табличек, и пытаюсь восстановить в памяти события, которые сегодня утром меня сюда привели.

Началось все с Кассандры, которая твердила, что они только меня и ждут, что я могу приехать поездом, они встретят меня на вокзале.

— Аманда, она так быстро меняется. Будешь слишком долго тянуть, у нее все зубы прорежутся и она начнет ходить.

Конечно, мне хотелось приехать, и Кассандра это знала. Проблема была в том, чтобы отправиться в такой далекий путь, выбраться из своего кокона, войти в дверь дома Люзенов, в комнату Бенжамена, в гостиную, где мы год назад сообщили всем о моей беременности.

Кассандра присылала мне фотографии Мэй. Малышку было не узнать. Теперь глаза у нее были широко открытые и темно-синие. Пушок постепенно сменился настоящими волосами, черными и густыми.

А потом и Янн подключился:

— Аманда, ты нужна Кассандре.

Я нужна Кассандре? В самом деле? Мне не верилось, но Янн продолжал более серьезным тоном:

— Ее сестры далеко. Они почти не видятся. Мне кажется, ей требуется женская поддержка. Чтобы кто-то был рядом… Ей надо утвердиться как матери.

Чушь какая-то. Я была уверена, что Янн сам ни одному слову из этого не верит, а еще хуже, что он подготовил эту речь вместе с Ришаром. Подстроили ловушку, чтобы заманить меня сюда, к ним.

А потом у меня дозрела капуста. Неделю назад. Кочан за кочаном. Жюли была в командировке в Гренобле. Она не могла за ними приехать. С кем же мне тогда поделиться? Кому отдать? Гордость своим первым урожаем не шла ни в какое сравнение с желанием угостить других.

Я прекрасно понимаю, что это смешно. Чтобы оказаться у могилы Бенжамена, мне понадобились три кочана капусты. Три кочана капусты и племянница.

— Приезжай в воскресенье, — сказала Кассандра. — Янн будет дома, и Анна с Ришаром тоже. Мы встретим тебя на вокзале.

И речи не могло быть о том, чтобы ехать поездом. С машиной я могла сохранить свободу передвижения, могла уехать, если мне станет слишком тяжело, могла даже в последний момент передумать и остаться дома или развернуться и двинуться обратно, уже добравшись до Лиона. С чего бы я стала так поступать? Я выехала с запасом в два с половиной часа, точно зная, что дороги свободны, и у меня с собой, в багажнике, была музыкальная подвеска, которую я собственноручно смастерила и покрасила в розовый цвет. Никаких вилок, никаких острых предметов, ничего такого, чем Мэй могла бы пораниться. Только деревянные палочки, самые красивые, какие я только нашла, подкрашенные ярко-розовым. Мэй сможет перебирать их своими крохотными ручками и блаженно улыбаться, слушая, как они постукивают одна о другую.

Ришар и Анна собирались пойти к мессе, и Кассандра просила меня приехать не раньше половины первого, но я припарковалась перед их домом в самом начале одиннадцатого. Что делать? Пойти на могилу Бенжамена. Со дня похорон прошло восемь месяцев — давно пора, правда ведь?

— Не знаю, может, я сама себе расставила ловушку, — говорю я безмолвному надгробному камню. — От своего подсознания можно ждать чего угодно, правда?

Как бы там ни было, у меня оставалось два с лишним часа, вполне можно пешком дойти до кладбища. По дороге я зашла в цветочную лавку.

«Вам для чего, сударыня?» — спросил продавец.

— Знаешь, я понятия не имела, что в двадцать первом веке к женщинам все еще так обращаются — «сударыня».

Я уверена, что он улыбнулся бы. Во всяком случае я, стоя в одиночестве