смыкаются на тонкой серебряной цепочке, которую Бен подарил мне в первую годовщину встречи.

Тонкий луч солнца пропадает. Наверное, слабеет свет за окном. Через несколько часов станет темно. Голоса на первом этаже кажутся очень далекими. Может быть, там говорят совсем тихо.

Мэй засыпает, ее ангельское личико совершенно безмятежно.

На обратном пути я думаю про серого кота, наверное, он ждет меня в своем кресле. Совсем стемнело. Меня слепят фары машин. Я думаю про могилу Бенжамена — я возвращалась на кладбище, перед тем как уехать, чтобы рассказать ему о моей встрече с Мэй, о «музыке ветра», которую Кассандра повесила над кроваткой, о пироге с инжиром, который испекла Анна, о том, что Ришар выглядит усталым, но не захотел ничего мне рассказать.

— Постараюсь скоро приехать снова, — пообещала я на прощание.

Ветер поднимается, когда я съезжаю с окружной дороги, и усиливается по мере того, как я удаляюсь от шоссе, от фонарей, от машин и приближаюсь к деревне. Включаю радио, чтобы послушать новости. В регионе Овернь — Рона — Альпы штормовое предупреждение, возможны снегопады. Я думаю о своих садовых укрытиях и о лентах на иве. Эта мысль возвращает меня к моему старому дому, к серому креслу, к кухне, где пахнет кофе, к моей спальне с видом на сосны. И тогда я чувствую, что я уже далеко от дома Люзенов, от этого солнечного воскресенья, от телячьего жаркого, от Мэй… Чувствую, что далеко, но не забываю, что пообещала Бенжамену приезжать на его могилу, чтобы поговорить с ним.

— Привет, старичок!

Серый кот идет мне навстречу по темному коридору. Похоже, он очень рад меня видеть! Он мурлычет, трется о мои ноги, жалобно мяукает, выпрашивая ласку.

— Ты хорошо себя вел?

Не снимая пальто, вхожу в кухню. Оглядываю свою скромную обстановку: старый деревянный стол, четыре стула, раковину с забытой утром немытой чашкой, два больших кочана капусты на решетке, листок бумаги со словом Чествовать на стене. За окном грозно завывает ветер. Я так рада, что вернулась домой. Меня не было всего один день, впервые с тех пор, как я переехала сюда, и я скучала по своему дому. Вечером я засыпаю в чудесном настроении. Мой первый разговор с Бенжаменом, моя встреча с Мэй, мой дом и мой кот, к которым я вернулась. Кое-как подлатанное счастье, но все же счастье.

После этого я стала ждать весну. Безумно. Отчаянно.

Метель пронеслась по нашим краям и засыпала все снегом. Слой сантиметров десять лежит на моем саду, моих укрытиях, моих овощах, которые изо всех сил стараются выжить. Снег в этом трудном конце февраля лишает меня единственного занятия, которое мне действительно по душе: навещать Бенжамена на кладбище. Я ему это пообещала. Мне это необходимо.

Несколько событий едва не загасили огонек, с недавних пор горевший у меня в груди, прежде всего — мамин звонок.

— Привет, дорогая, это я. Я приеду на второй неделе марта, чтобы побыть с тобой.

Меня поразило, что это не было вопросом, и, поскольку я в ужасе молчала, она прибавила, виртуозно меня добивая:

— Я уже взяла билет на самолет. С удовольствием посмотрю на твой дом.

Потом — снег, который не таял. Мне не терпелось снова излить душу на его могиле. Рассказать про серого кота, который принес мне под дверь мышку-полевку, и про книги, про наши книги, которые Ришар забрал из нашей квартиры, а Анна, когда я была у них в прошлое воскресенье, отдала мне. Рассказать про вкус запеканки из моей капусты, и про то, что погода здесь воспринимается совсем по-другому, и про мой сон прошлой ночью, такой реальный… Он был здесь, совсем рядом, в моем старом доме, лежал рядом со мной в постели, положив руку мне на живот, туда, где шрам. Меня внезапно разбудил оргазм. Неистовый, грубый, мучительный. Я плакала в постели, потрясенная тем, что ему довольно было появиться в моем сне, чтобы я это испытала. Плакала, оскорбленная тем, что еще способна кончить. Я думала — когда его не стало, все угасло… Все должно было угаснуть. Как могло мое тело сохранить хотя бы малейшее стремление к жизни? Я злилась на себя за это. Злилась на свою все еще пульсирующую щелку и на бестактное сердце, которое не унималось, не зная, что с ним случилось. Все это казалось мне каким-то бредом. А потом я захотела рассказать Бенжамену, но снег еще не сошел…

И, наконец, с меня слетел бразильский браслет. Они у нас были одинаковые, он носил свой на запястье, я свой — на щиколотке. Два года он держался. И слетел сегодня, когда я снимала пижамные штаны. Я посмотрела на красно-коричневый браслет на полу спальни и подумала: решительно все сыплется. Всю вторую половину дня я приходила в себя. Мне показалось, только что распалось то последнее, что еще связывало меня с Бенжаменом.

Дойдя до этого места в своих размышлениях, я посмотрела в окно. И улыбнулась. Она была там, верная себе, такая же прекрасная, как в прошлый раз, круглая, полная, озаряющая пейзаж серебристым светом.

— А вот и ты…

Она являлась мне всякий раз, когда я чувствовала себя совершенно потерянной. Я попыталась вспомнить… Что я делала в прошлый раз, когда она на меня светила? Чествовала плакучую иву. Зажгла свечи, воздавала почести, благодарила, создавала красивое и священное. Я нарисовала связь между моим миром и миром моих умерших. И тогда я поняла.

Если бы в моем налобном фонарике не сели батарейки, я, наверное, сразу вышла бы