— Помочь тебе с чемоданом?

Моя мать встретила мужчину. Это ошеломляющее признание она сделала по пути к моему дому. Меня, всю жизнь знавшую ее холостячкой, которая превозносит свою независимость и войну полов, такая новость поразила. Я сказала бы — насмешила, если бы могла засмеяться, но я не могла.

— Он на пенсии.

— Вот как?

Зная мою мать, я бы ставила на человека моложе нее. Может быть, моего ровесника. Меня бы это не шокировало.

— Да. Он передал управление своей гостиницей с рестораном сыну. Очаровательный юноша.

— Не сомневаюсь.

— До чего же ты цинична.

— А что я такого сказала?

Она несколько секунд дулась, отвернувшись к окну, потом заговорила снова.

— Поначалу я предлагала ему, что буду работать на ресепшн в его отеле, но видела бы ты его, он такой джентльмен… Кристина, об этом и речи быть не может!

Она смеется. «Надо же, столько лет проповедовала независимость, а теперь живет на содержании», — думаю я.

— Как его зовут?

Не так уж мне интересно знать его имя, но, если это помешает ей расспрашивать меня…

— Даниель, но все называют его Дан.

— И давно это у вас?

— Скоро год. Я хотела рассказать тебе раньше, но ты всегда так торопилась повесить трубку.

Несу в дом ее чемодан. К приезду мамы я купила новехонькую раскладную кушетку, обивка — стопроцентный полиэстер, сине-зеленого цвета. На складе только такие и оставались. Не очень гармонирует с розовато-оранжевыми обоями, темной деревянной кухонной мебелью и серым креслом, но она позволит мне удобно устроиться подальше от мамы.

— Я уступаю тебе свою спальню. Тебе будет спокойно, кот останется в гостиной.

—Кот?— скорее истерический вопль, чем удивленное восклицание. — Какой еще кот?

— Я завела кота.

— Не может быть.

— Может. Я тебя с ним познакомлю.

Я ликую, внешне сохраняя олимпийское спокойствие.

— Но от кошек столько грязи! Они блохастые! У них микробы!

— Вот потому я тебе и уступаю спальню. Там чистая постель. Мы будем держать дверь закрытой, и он не войдет.

Ей от этого не легче, она озирается кругом, словно готовится улепетывать, как только он покажется.

— Он трусишка, к тебе не полезет.

Она ставит чемодан у кровати, обходит комнату, останавливается у окна, явно потрясенная. Отсюда открывается вид на окрестные холмы, бесконечно тянущиеся сосны.

— Поверить не могу, что ты поселилась здесь.

— Аутентичное место, правда?

Должна признаться, ее растерянность меня забавляет.

— Затерянное в глуши.

— Здесь тихо. И потом, ты еще ничего не видела, у меня теперь есть сад.

Я иду разуваться, чтобы не слышать, как она поперхнется.

— Ты идешь? Показать тебе остальное?

Что могу сказать точно — ей здесь неуютно. Она идет вдоль стен как канатоходец, стараясь ни к чему не притрагиваться.

— Мне это напоминает дом твоих бабушки и дедушки, — говорит она, когда мы входим в кухню.

— Тебе там не нравилось?

— Время было другое…

Я предлагаю ей сесть, ставлю перед ней чашку.

— Тебе чай? Кофе?

— Кофе.

— Хорошо. А какой дом у Дана?

Я задала правильный вопрос. Она улыбается.

— Он заказывал проект архитектору, это очень современный дом с громадной террасой, оттуда выходишь прямо к бассейну. Знаешь, там бассейн просто необходим.

Вот она и завелась. Я уже не слушаю, но знаю, что она трещит в упоении.

Мы пьем кофе. Кот где-то скрывается. Я уверена, что он терпеть не может «Шанель номер пять». Я узнаю, что Даниелю шестьдесят восемь, но больше шестидесяти ему не дашь, что жена обобрала его при разводе, но он отлично справляется благодаря своему отелю, что его сын — мой ровесник. Тут, я чувствую, что-то наклевывается, но делаю вид, будто не понимаю намеков.

— Как проходит твой траур?

Вопрос следует непосредственно за упоминанием о сыне Даниеля. Логично. Думаю, мама намеревается переориентировать меня на Реюньон.

— Как проходит мой траур? — циничным тоном переспрашиваю я.

— Да, я… Как ты справляешься?

— Ты хочешь знать, как я себя чувствую?

— Да. Хорошо ли ты себя чувствуешь, есть ли у тебя новые планы…

Она почти не смущается. Хочет знать, возвращаюсь