В этот момент дверь скрипнула — вошёл Иван Фёдорович с папкой, в руках у него были сжатые бумаги, на лице — каменная невозмутимость.

— Какие ещё донесения? — устало, с оттенком раздражения. — Опять ты, Серов, ерунду несёшь?

— Не ерунду, — Артём не отступал, чуть склонившись вперёд. — Просто интересно — кто тут так аккуратно обо всех докладывает?

— Хватит, — Иван Фёдорович резко поставил папку на стол, каждое движение нарочито чёткое. — У нас учреждение, а не подворотня. Слухи, разговоры, шепотки — всё это вредительство.

— А что, по-вашему, не вредительство? — парировал Артём, не отводя взгляда. — Когда врачей по ночам увозят — это порядок, да?

— Это не твоё дело, — отрезал Иван Фёдорович, в голосе сталь. — За других отвечают органы.

— Органы, — Артём ухмыльнулся, почти беззвучно, склонив голову. — Ну да, органы за всё отвечают. А мы потом сидим и подписываем бумаги вместо людей.

— Следи за языком, — резко бросила Елена Петровна. — Тут не кухня.

— А что, кухня — единственное место, где ещё можно говорить?

Она встала так резко, что стул откатился и качнулся, дым от сигареты вырвался вверх резкой струёй. В комнате вдруг стало заметно тише, будто воздух застыл, насторожился — каждый из присутствующих чувствовал, как зыбко и тесно стало пространство между столом, халатами, пачкой бумаг и светом лампы, который теперь падал на их лица жёсткими пятнами.

— Работа — наш долг. А у кого язык чешется — пусть потом не удивляется, — бросила Елена Петровна через плечо и вышла, хлопнув дверью так, что в шкафу задребезжали чашки.

В кабинете повисла вязкая, тревожная тишина. Антон тяжело выдохнул, будто только сейчас позволил себе сделать вдох.

— Зачем ты лезешь? Тебе что, мало неприятностей?

— А я что сказал? — Артём уселся на край стола, одной рукой отодвинул смятые бумаги, в глазах — усталое упрямство. — Просто спросил.

— Ты спросил так, что завтра уже будет протокол, — голос Антона дрожал, но держался на грани раздражения и страха.

— Пусть будет, — буркнул Артём, смотря куда-то поверх их голов. — Всё равно один конец.

— Ты совсем с ума сошёл, — Антон опустил голос до шёпота, огляделся, будто даже стены могли настучать. — Я тебе как человек говорю: заткнись. Хочешь жить — молчи.

— А ты молчишь?

— Да. И живу пока.

— Зато сдохнешь раньше, — тихо бросил Артём, будто выплюнул что-то горькое.

Антон вздрогнул, лицо стало жёстким, но слова застряли на полпути.

В это время Иван Фёдорович подошёл к шкафу, вытянул папку, хмурясь — движения у него были деловые, отточенные, но в каждом шаге чувствовалась привычка всегда быть настороже, как человек, который уже давно живёт в мире, где каждое слово и каждый взгляд может стоить слишком дорого.

— Вот, — сказал Иван Фёдорович, выкладывая на стол плотную папку. Листы внутри жёстко шуршат, будто там не бумага, а что-то, что режет пальцы. — Распоряжение из комитета. Список фамилий, кто под наблюдением.

Артём почти незаметно напрягся — будто спина стала жёстче, взгляд собрался, как кулак.

— Там есть моя?

— Не знаю, — Иван Фёдорович листает, не торопясь, глазами прыгает по фамилиям. — Не вижу. Пока нет.

— Пока? — в голосе Артёма появляется хрип, — То есть будет?

— Смотря как себя поведёшь.

— Прекрасно, — он выдавил усмешку, почувствовав горечь на языке. — Значит, теперь у нас поведение лечит лучше, чем пенициллин.

— Пенициллин? — Иван Фёдорович подозрительно нахмурился, уголком глаза следит за Артёмом. — Что за слово?

— Ошибся, — быстро сказал Артём, — препарат... один старый. Неважно.

В комнате становится так тихо, что слышно, как часы на стене отсчитывают секунды. Иван Фёдорович долго не отводит взгляда, как будто пытается рассмотреть Артёма насквозь, вытащить из него что-то спрятанное.

— Ты странный стал, Серов. Очень странный.

— Все сейчас странные, — бросил Артём, опуская глаза. — Кто ещё не сидит, уже странный.

— Вот именно, — сказал Иван. — Так не нарывайся.

Он ушёл, дверь прикрыл аккуратно, и в кабинете остался только запах табака, да след тяжёлых шагов.

Антон всё это время стоял у окна, держал руками подоконник, будто тот мог дать опору, которой больше ниоткуда не взять. За стеклом снег и свет фар, и этот город, где никто не знает, кто следующий.

— Артём... — тихо начал Антон, так, будто не знал, куда деть руки. — Слушай, я правда ничего не писал.

— Я и не говорил, что писал, — Артём не оборачивается, глядит в мутное окно, где снег уже не идёт, а падает — тяжело, навсегда.

— Но думаешь же. Видно.

— Думаю про всех, — отвечает Артём с той усталостью, когда каждое слово кажется лишним, — уже не различаю, кто враг, кто сосед.

— Зря ты это.

— Может, и зря, — Артём наконец поворачивается, смотрит прямо, голос чуть тише. — Но, Антон, если вдруг... если завтра сюда придут — не трогай детей. Ладно?

— Каких детей?

— Моих. Женю и Борю.

Антон побледнел, сжал ладонь на подоконнике.

— Серов, ты сам себя роешь.

— Знаю, — устало кивает Артём, — но хоть сам. Не чужими руками.

Он берёт кружку, делает глоток — кофе уже остыл, горечь прилипает к небу.

— Горько, — выдыхает он. — Как всё тут.

Антон молчит, словно потерял голос. В окно дует холодом, ветер таскает хлопья снега по стеклу. Над столом нависает портрет Сталина, тени от глаз ложатся по спине, как будто кто-то незримо слушает каждое слово.

Артём произносит вполголоса, чуть шевеля губами.

— Кому я вообще могу верить?

Антон так и не отвечает, просто смотрит в сторону, будто там, за стеклом, есть кто-то, кто знает правильный ответ.

Глава 46: Паранойя

Печь доедала последние угли, трещала так, будто разговаривала сама с собой, засыпая — звук то утихал, то вздрагивал короткой искрой. Артём устроился на корточках у пола, осторожно, почти по-медицински, поддел ножом доску — старая, смолистая, сопротивлялась скрипом, будто стыдилась открывать свой тайник.

Женя метнулся на боку, во сне сморщил лоб, что-то буркнул, будто спорил с кем-то в другой жизни. Боря, закинув руку поверх одеяла, кашлянул сипло, сжал край