сами стены могут рассказать что-то лишнее.

— И ты что сказал?

— Что ничего не знаю.

Эта пауза была не просто длинной — в ней словно зашуршал чёрный мешок подозрений. На секунду в коридоре показалось, что кто-то остановился, чтобы послушать, как дышит дом.

— Правда сказал?

Снова молчание. Только скрип дивана, изношенного, пахнущего лекарствами и мятой газетой.

— А ты как думаешь?

Артём резко поднялся с кровати, шагнул к стене, и в этот момент его тень поползла по полу — неуклюжая, неправильная, растянутая до самой двери.

— Слушай, если ты хоть слово сказал, я...

Голос Артёма срезал тишину, будто лезвием. В темноте его отражение на окне дрогнуло, смешалось с отсветом фонаря. Сквозь стекло было видно, как за окном медленно падает крупный снег, сползая по стеклу невидимыми полосами.

— Ты что, угрожаешь? — перебил Степан, и в этой фразе что-то хрустнуло. — Осторожней, Серов. Я ж могу не так понять.

Словно кто-то невидимый коснулся плеча. Воздух между квартирами сгустился — тяжёлый, давящий, как перед грозой.

— Понимай как хочешь. Только помни, у меня дети.

— Да все у нас теперь с детьми, — отозвался сосед, будто лениво. — Только не у всех под полом тайники.

Артём шагнул назад, будто ударили по животу. Лицо его чуть исказилось в свете фонаря — и тут же исчезло в тени.

— Откуда ты знаешь?

— Да ты сам выдал. Шуршишь каждую ночь, как мышь в муке. Тут и глухой поймёт.

В квартире запахло сырой древесиной, словно снизу — из подвала — ползёт холод.

— Следишь, значит?

— Не слежу, — отозвался Степан. — Просто живу рядом. А рядом всё слышно.

Где-то в коридоре щёлкнуло — старая лампа мигнула, потом погасла, будто устав от этой ночной истерики.

— Может, ты и записки подкидываешь?

— Какие ещё записки?

— Не прикидывайся.

Тишина зависла, как тюленья штора на окне, слегка подрагивающая от сквозняка.

— Ты, Серов, аккуратней. У нас тут и без того воздух густой.

— Это ты мне угрожаешь?

— Нет. Предупреждаю.

Артём долго молчал. Тьма в углах комнаты стала плотнее, казалось, она вот-вот выдавит из него остатки спокойствия. Потом он медленно пошёл к окну, поднял занавеску двумя пальцами. Улица была пуста — только под жёлтым пятном фонаря стояла вытянутая тень, чья — не разобрать, чёрная, длинная, как соскользнувшая с крыши верёвка.

— Кто там во дворе? — голос у Артёма стал сиплым, будто он давно не разговаривал.

— Не знаю, — спокойно сказал Степан. — А что, видишь кого?

— Стоит кто-то.

— Может, сторож.

— В это время?

— А может, за тобой.

Артём не выдержал.

— Замолчи.

— Что, страшно?

— Я сказал — замолчи.

Он резко дёрнул занавеску вниз, хлопнул по подоконнику ладонью. Сердце било глухо, где-то в рёбрах, как воробей в коробке. Сел обратно, прижав руки к лицу, пальцы дрожали — заметно, будто каждый нерв вдруг надел броню и стал отдельной пружиной.

«Он знает. Чёрт, он знает».

За стеной кто-то хмыкнул — то ли Степан, то ли дом сам решил отозваться на мысли Артёма. Потом — осторожные шаги. Потом — вязкая, как засохший клей, тишина.

Женя во сне перевернулся, всхлипнул тихо, будто в воде. Боря кашлянул, прерывисто, по-детски, спрятав лицо в подушку.

Артём подошёл к ним, накрыл обоих одеялом, пригладил волосы, будто это могло спрятать их от чужого взгляда или от сквозняков.

— Всё хорошо, — шепнул он. — Всё под контролем.

На языке эта фраза показалась сухой, ненастоящей, будто чужой. Сам себе показался глупым — «контроль» здесь был как пар в сыром подвале.

Он вернулся к печи, сел на корточки, долго смотрел, как гаснут угли, как последние искры умирают в золе. Печь потрескивала так, будто хотела что-то сказать, да не находила слов.

— Кому я теперь вообще могу верить?.. — почти не слышно, но в комнате эхом прокатилось его дыхание.

За стеной снова что-то щёлкнуло — будто спичку чиркнули или дверцу шкафчика аккуратно прикрыли.

Артём вздрогнул — не из-за холода, просто нервы.

— Слышу, Игнатьевич. Всё слышу, — выдохнул он в тёмную комнату. — Только помни — я тоже рядом.

Ответа не было. За окном снег валил густо, хлопья скользили по стеклу, шепча свой хриплый, равнодушный монолог.

Часть 14. Диагноз для эпохи. Глава 47: Медосмотр и первые подозрения

В кабинете стоял едкий запах хлорки, смешанный с неясной сыростью — будто эта комната давно не видела ни солнца, ни нормальной уборки. Где-то под батареей невыносимо тихо капала вода, и это тиканье выворачивало нервы наизнанку.

Артём поставил на край стола пластиковый таз с мутной водой, машинально вытер руки о старое полотенце, оставив на нём разводы. На секунду задержал взгляд на двери — тяжёлая, с облупившейся эмалью, стояла глухо, охранник за ней будто растворился в чужом коридоре.

— Следующий, — бросил он вглубь здания, специально громко, чтобы голос разогнал хоть немного этот вязкий воздух.

Дверь приоткрылась, скрипнула, словно нехотя. В проёме показался мужчина в шинели, крупный, сутулый, с глазами, которые не привыкли смотреть прямо. Он проскользнул в комнату, будто опасался, что за ним кто-то следит, и тут же прикрыл дверь, словно пытался оставить снаружи всё, что тревожит.

— Это я, — буркнул он себе под нос, ни на кого не глядя, и быстро закрыл дверь за спиной.

— Садитесь, — Артём кивнул в сторону стула, — фамилия?

— Кузнецов… то есть… Игорь, — охранник запнулся, будто случайно вышел за рамки сценария, поправился, сел, криво отодвигая табурет так, что он скрипнул по линолеуму.

— Хорошо. Раздевайтесь по пояс.

Игорь замялся, помедлил, опустил взгляд на пол — будто там были написаны все его ответы.

— Быстрее, товарищ, у меня люди ждут.

Руки у охранника дрожали. Он нехотя сбросил с плеч шинель, осторожно повесил на край спинки, потом потянул пуговицы на рубахе — движение неловкое, чужое, как будто рубаха была не его, а выданная вместе с этой должностью и страхом.

— Простуда есть?

— Нет.

— Кашель, боль, температура?

— Нет, всё нормально.

— Ну-ну, — Артём достал из ящика стетоскоп, подбросил его в руке, на секунду прислушался к собственному дыханию, — дышите. Глубже.

Охранник вдохнул резко, нарочито шумно, будто хотел напомнить — он живой, он дышит, он здесь.

— Спокойно, спокойно, не