на допросе, — сказал Артём. Его голос звучал мягче, чем хотелось, но в маленькой комнате каждый звук всё равно прилипал к стенам, отдаваясь эхом. — Выдыхайте.

— У меня всё в порядке, — оборвал тот и отвёл взгляд, будто за его спиной могло быть что-то интереснее облезлой стены. — Я тороплюсь.

— Успеете. — Артём снял стетоскоп, не торопясь, посмотрел охраннику прямо в лицо. В зрачках плескался какой-то неуверенный свет, как у человека, которого всю жизнь выдёргивали на разговоры не по его воле. — Давление мерить будем?

— Не нужно.

— Почему?

— Говорю же, я здоров.

— Это я решаю, — ответил Артём почти по-деловому, но сам почувствовал, как голос дрогнул и на секунду стал чужим. Словно кто-то внутри засомневался, имеет ли он вообще право на вопросы.

Он надел манжетку, начал аккуратно накачивать воздух, прислушиваясь к хрусту резины и к коротким, частым вдохам напротив. Игорь попытался отдёрнуть руку.

— Холодно, — буркнул он, будто оправдываясь не перед врачом, а перед старым другом, которому стыдно признаться в простуде.

— Ещё бы. В декабре все мёрзнут, — почти беззлобно ответил Артём, — не дёргайтесь.

Стрелка тонометра замерла, уставившись в потолок. В комнате стало будто чуть теснее.

— Сто сорок на девяносто. Нервничаете.

— Да ну, — ухмыльнулся Игорь, но улыбка получилась скомканной, и взгляд тут же забегал по столу, по линолеуму, по пальцам врача.

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось.

— Руки потеют, пульс высокий. Может, не спали?

— А ты откуда знаешь? — резко, почти с вызовом, спросил охранник, и плечи у него сжались, будто от удара.

— Профессия такая, — спокойно сказал Артём, не сводя взгляда, — мы по пульсу многое понимаем.

Игорь отвёл глаза. На грязном полу под его ботинком на мгновение мелькнул сложенный вчетверо клочок бумаги. Артём уловил это движение краем глаза, но даже не повёл бровью.

В комнате снова повисла тяжелая тишина, пахнущая лекарствами, влажной шерстью шинели и чем-то тревожным, что всегда прячется под досками старых полов.

— Значит, спите плохо, — сказал Артём, делая пометку в журнале, но больше для видимости, чем по делу. — Может, кофе пьёте много?

— Может, — коротко отозвался Игорь, не глядя, будто пытался стать незаметней в этом углу кабинета.

— Работаете в Смольном, верно?

Руки охранника слегка сжались, на лице появилась тень подозрительности.

— С чего вы взяли?

— На шинели пуговица с гербом, — сказал Артём, не повышая голоса. — Таких в больничной охране нет.

— Мало ли, — отозвался Игорь, взгляд цеплялся за подоконник, за пятна на полу, за свои пальцы, всё, лишь бы не смотреть врачу в глаза.

— Мало, — повторил Артём, не меняя интонации. — Всё равно проверяют всех одинаково.

Он поднялся из-за стола, словно вспомнил что-то нужное, начал шарить по ящикам, под бумагами. Потом быстро наклонился и поднял с пола бумажку, ловко спрятал её в карман халата, не давая себе даже моргнуть.

— Что там? — сразу напрягся Игорь, голос стал острее, жестче.

— Что-что… бумага с пола, — легко бросил Артём, чуть усмехнувшись. — У нас грязно, вот и убираю.

— Не твоё дело, что на полу.

— Да ладно тебе, — Артём вскинул брови, улыбнулся криво, — сразу так нервничать из-за клочка бумаги?

— Я сказал — не твоё дело.

— Хорошо. Не моё.

Он вернулся к столу, сел, открыл журнал приёма. Писал аккуратно, чуть надавливая на ручку — чтобы не выдать дрожи в пальцах. В кабинете снова стало слышно, как капает где-то под трубой вода, и как у Игоря в груди коротко и тяжело стучит сердце.

— Всё. Можете одеваться.

В кабинете стало вдруг как-то пусто, будто все предметы на секунду выдохнули.

— Всё? — Игорь прищурился, застёгивая верхнюю пуговицу шинели. В его движениях была какая-то торопливая осторожность, словно он боялся остаться тут дольше, чем нужно. — Быстро ты.

— Опыт, — коротко бросил Артём, наблюдая, как охранник неловко натягивает рукава, — кого-то ждать ещё будете?

— В смысле?

— Ну, говорили же — из Смольного обычно приходят группами.

На мгновение повисла пауза, будто за дверью кто-то прильнул ухом.

— Сегодня я один, — отрезал Игорь, бросая взгляд на часы, которых у него на руке не было, и начал застёгивать шинель до самого подбородка.

— Понял.

Игорь вдруг наклонился, дыхнул табачным холодом:

— Только ты… — сказал он, и в этот момент комната будто бы съёжилась, — не болтай лишнего, ладно?

— О чём?

— Просто не болтай.

Он схватил шапку, резко дёрнул дверь и исчез, как будто его только что здесь не было.

Артём остался у окна, глядя на туманное, плоское стекло. За ним сыпался снег — не белый, а тусклый, серый, будто сажа из трубы. Свет фонаря делал всё вокруг картонным, мёртвым, без теней. Мир становился листом бумаги, на котором осталась только одна надпись.

Он медленно вынул бумажку из кармана халата. На тонкой серой полоске бумаги, криво, с заломами, будто писали на весу, дрожащей рукой: «Первого в Смольном».

«Первого… — мелькнула у него мысль, как вспышка. — Сегодня двадцать восьмое. Через три дня».

Он крепко сжал записку в кулаке, будто пытался стереть смысл, и засунул глубже в карман. Пальцы были влажными.

За дверью слышались голоса, полушёпотом, будто соседи по коммуналке обсуждают новости, которые никогда не бывают хорошими.

— Он что-то спрашивал? — это был другой охранник, голос глухой, из-под земли.

— Да нет, — ответил Игорь, и голос его дрогнул, — обычный врач. Только глаза у него… будто всё знает.

— Ну смотри, чтоб не проболтался.

— Не проболтается. Таких быстро лечат.

Шаги по коридору, приглушённые, осторожные. Хлопнула дверь, и кабинет опять стал каморкой вне времени.

Артём сел на скрипучий стул, провёл рукой по лицу, будто стирая усталость и хлорный налёт со щёк. В комнате всё громче тикали часы, отсчитывая не минуты — что-то другое, что-то тяжёлое и важное.

«Значит, это оно… Кирова убьют первого. Всё идёт так же».

Он глубоко выдохнул, достал журнал, пролистал несколько страниц, сделал вид, что пишет — для себя, для камер, для чьих-то глаз за стеной, неважно.

В дверях показалась Лидия, застыла на пороге с папкой в руках.

— Всё нормально?

— Да, — коротко ответил он, не поднимая глаз, — просто