ручке двери — кажется мелочью, а внутри уже жжёт.

— Понял, — сказал Артём, — не буду.

Он развернулся, сдерживая нервный ком под языком, сделал несколько шагов. За спиной снова раздался шёпот — словно мыши по плинтусу: быстро, но не настолько, чтобы не услышал.

— Сколько там до первого осталось?

— Три дня. Всё пойдёт по плану.

Он ускорил шаг, стараясь не оборачиваться, не выдать, что слова застряли у него в спине, как холодный сквозняк.

У двери почти столкнулся с санитаром — тот был в белом халате, нос вытянут в напряжённую линию, руки испачканы чем-то тёмным.

— Осторожно, — буркнул санитар, не глядя.

— Извини.

Санитар посмотрел на него оценивающе, чуть дольше, чем полагается просто на проходе. Глаза у него были умные, тревожные.

— Вы слышали?

— Что?

— Про Смольный.

— Что про Смольный?

— Да ничего. Люди болтают.

— Болтают — это плохо.

— А вы сами не болтаете? — с ухмылкой, будто проверял на слабость.

— Нет. Я слушаю.

— Ещё хуже, — сказал санитар и ушёл, будто растворился в запахе хлорки и шагов.

Артём остался стоять, чувствуя, как стены будто сжимаются вокруг, скрипят углы, хлопают двери — вдалеке кто-то захлопнул дверь, где-то внизу залаяли собаки. Всё это перемешивалось в одно вязкое, тревожное эхо.

Елена Петровна снова появилась впереди, как будто нарочно: пальцы белые, губы поджаты, походка быстрая, и взгляд — цепкий, изучающий, как у следователя.

— Вы чего здесь стоите, Серов?

Голос Елены Петровны был сухим, строгим, будто ножницами обрезал лишние слова в воздухе.

— Воздух нужен, — отозвался он, не меняя позы.

— Воздух — в окно. Здесь работать надо.

— Работаем.

— Не похоже. Ходите, слушаете. Люди видят.

— Пусть видят. Я никого не прячу.

Она поджала губы, резко повернулась к нему.

— Лучше бы спрятали, — бросила она. — Сейчас время такое.

Он посмотрел внимательно, не отводя взгляда. В глазах её отразилось нечто неуловимое — утомление, страх или просто усталость от бесконечных объяснений.

— Елена Петровна, вы ведь с ними говорили?

— С кем?

— С охранниками.

— Говорю со всеми, это моя обязанность.

— И что они здесь делают?

— Проверяют.

— Кого?

— Всех.

— И меня?

Она чуть заметно пожала плечами.

— А что, есть за что проверять?

— Не знаю. Вы, наверное, лучше знаете.

— Мне знать не положено, — холодно ответила она, — мне положено докладывать, если что.

— Вот и докладывайте.

— Не провоцируй, Серов.

Она ушла, дверь осталась полуоткрытой — в коридоре тут же стало холоднее, будто сквозняк зашёл вместе с её духами.

Артём остался стоять, дождавшись, пока её шаги затихнут. Медленно достал из кармана записку — помял, снова развернул. «Первого в Смольном». Перевернул в пальцах, спрятал обратно, теперь уже в рукав халата, чтобы не было видно.

«Совпадает. Игорь говорил. Эти повторили. Три дня».

Из конца коридора донеслось.

— Эй, Серов!

Голос вспорол коридор, как игла вскрывает нарыв. Артём вздрогнул — не от страха, а от усталости: тело реагировало само, раньше мысли.

— Что?

У двери стоял фельдшер — сутулый, бледный, в руках зажат листок бумаги.

— Начмед зовёт. Срочно.

В коридоре на секунду воцарилась густая тишина, как если бы больница прислушивалась к собственному сердцу.

— Зачем?

— Не знаю. Сказал — допросить… ой, то есть расспросить.

Слова фельдшера зацепились друг за друга, как проволока в старой сетке.

Он кивнул, сжал пальцы в кулаке — и почувствовал, как тонкая бумажка режет кожу.

«Значит, узнали. Или проверяют».

В воздухе повисли шаги — за спиной кто-то слабо кашлянул, охранники прошептались. Всё сливалось в ровный гул, где отдельные слова терялись, оставляя только нервный ритм.

Один из них тихо сказал другому, не глядя в сторону Артёма:

— Этот врач много слышит.

Артём остановился — на секунду, не дольше, как если бы споткнулся обо что-то невидимое.

Потом пошёл дальше, не оборачиваясь, плечи чуть согнулись, но походка осталась ровной. Он знал, что уже внутри этой истории — и выхода нет.

В коридоре снова мигнул свет, где-то за поворотом хлопнула дверь, в больнице запахло чем-то новым: тревогой, решимостью, неотвратимостью.

Глава 49: Моральная дилемма

Артём шёл по коридору, будто в вязком утреннем тумане — каждый шаг отдавался в ногах, как если бы он пробирался через что-то плотное, недружелюбное. Воздух был густой от хлорки, старых лекарств и чужих разговоров, которые то вспыхивали, то утихали, скользили по стенам и затихали в углах. Вдоль стен, как будто приросшие к ним, сидели пациенты — кто-то молча смотрел в пол, кто-то обнимал колени, кто-то просто дремал с открытыми глазами. Охранники в шинелях переговаривались вполголоса, кидали взгляды из-под бровей — короткие, острые, без улыбок.

— Серов, — окликнул кто-то сзади.

Он обернулся — у двери приёмного покоя стоял Антон, закатывая рукава белого халата. Свет лампы делал его лицо ещё более уставшим, под глазами темнели тени.

— Чего такой? Вид у тебя... будто смерть увидел.

— Всё нормально, — тихо сказал Артём, стараясь не встречаться взглядом. — Просто… бессонница.

— Ага, бессонница, — усмехнулся Антон, глядя пристально. — У нас у всех теперь бессонница. Что-то случилось?

— Нет.

— Врёшь.

— Не твоё дело, — отрезал Артём, и в голосе дрогнула невидимая струна, как будто сам удивился своей резкости.

— Как скажешь, — сказал Антон, но не отошёл, остался стоять, чуть приподняв плечи, будто ждал, что Артём передумает. — Только, если что, я рядом.

Артём кивнул, хотел пройти, но услышал шёпот за спиной — тот самый, густой, который уже почти стал фоном в этих стенах. Где-то на стыке тени и света снова прозвучали чьи-то сдавленные голоса, будто коридор жил собственной жизнью, перемалывая все страхи и разговоры в одно непрерывное эхо.

— Этот Серов странный какой-то. Всё вынюхивает.

— Говорили, что у него бумаги пропали.

— А может, не бумаги… может, другое.

Шёпот скользил по коридору, будто прилипал к стенам вместе с хлоркой. Артём остановился, чувствовал, как на него смотрят — не только глаза, но и тени в углах.

Охранники в шинелях у стены тут же замолкли. Один из них, высокий, с лицом, налитым краснотой, не сводил взгляда, будто пытался просверлить дырку в лбу.

— Что вы там обсуждаете? — спросил Артём, и голос у него был ровный,