Артём затаился, замер — в комнате только их дыхание, и где-то совсем рядом, за тонкой стеной, кто-то пододвинул стул, скрипнуло, как в чужой квартире на другом конце города.

Он нащупал тряпку, развернул: смартфон холодный, тяжёлый, с мёртвым чёрным экраном, который не отражает даже отсвета печи. Пальцы зябко сжимают корпус.

— Ну хоть ты не предаёшь, — выдохнул он едва слышно, скорее себе, чем предмету, которому и имя-то теперь не назовёшь.

За стеной кашель, потом голос, знакомый, с той самой сипотцой, которую трудно забыть даже ночью:

— Опять, что ли, копаешься, Серов?

Внутри всё сжалось. Артём напрягся, но попытался не выдать — голос должен быть обычным, даже ленивым:

— Спать не можешь?

— А ты? — в голосе Степана Игнатьевича усталость, едкая ирония. — У тебя там что, мыши под полом?

— Может, и мыши. Тебе-то что? — Артём берёт тоном чуть грубее, прикрывая дрожь в руках.

— Да так… Слышу, как половицы скрипят. Думаю, не к добру.

— Не к добру — это когда сосед всё время слушает, — сказал Артём. — Вот это точно не к добру.

— Ну-ну, — протянул Степан. — Только потом не жалуйся.

Артём закатил глаза, молча уложил доску на место, прижал пяткой. Женя вдруг приподнялся на локте, ресницы слиплись, рот приоткрыт, лицо детское, недоверчивое — будто он проснулся в новом мире и не сразу понял, где оказался.

— Дядь Артём, а с кем ты разговариваешь?

В темноте комнаты всё было почти чернильным, размытым — только маленький квадрат света от уличного фонаря тянулся по стене, рассекая пол сумрака на куски. Где-то в коридоре поскрипывал старый шкаф — будто кто-то чужой осторожно выбирался наружу, не желая тревожить спящих.

— Да так, сосед шумит. Ложись, Жень, ночь ведь.

Голос Артёма прозвучал глухо, будто запоздало. Воздух пах пылью, холодом, чужими отпечатками шагов, которых никто не видит. Из кухни тянуло чуть влажным деревом — кто-то забыл закрыть кран, или это просто мираж памяти.

— Он опять ругается?

Женя лежал, уткнувшись носом в подушку, глаза ещё не до конца открыты, — но голос цеплялся к Артёму липкой детской настойчивостью.

— Нет. Просто скучно ему.

За стеной послышался какой-то невнятный звук — будто кто-то возился в глубине квартиры, вытаскивая из-под полов что-то тяжёлое, невидимое.

— А ты опять пол вскрываешь, да?

Артём замер. Тень от его плеча неровно дрогнула на стене, будто его собственный страх на секунду отделился и пошёл жить отдельно, дышать сам по себе.

— С чего ты взял?

— Слышу же. Ты всегда так делаешь, когда волнуешься.

Внутри у Артёма всё вдруг стало каким-то вязким, мутным — словно он стоял по колено в студёном киселе. Хотелось отмахнуться, но слова застряли в горле.

— Иди спать, — сказал он тихо, почти беззвучно, и сам удивился этой неловкости, как будто был не хозяином, а случайным гостем в этой квартире.

— Не выдумывай.

— А чего бояться? — спросил мальчик, уже зевая, как котёнок, которому до утра — тысяча лет. — Ты же сильный.

Тишина снова повисла. Часы на стене что-то отсчитывали, но казалось — время просто размазывается по обоям.

— Спи, Женя.

Мальчик перевернулся, шаркнул пяткой по простыне, и почти сразу всё стихло, будто кто-то выключил звук у мира.

Артём остался сидеть на краю кровати, сгорбившись, одной рукой обхватив себя за локоть. Тени в комнате будто вытянулись, обступили его со всех сторон, и даже стул у стены показался сейчас слишком живым.

«Сильный, да. Только от кого? От всех подряд?», — выдохнул он внутри себя, ни к кому не обращаясь, и попробовал вспомнить, когда последний раз не оглядывался через плечо.

Сквозь тонкую стену снова пришёл шорох — как будто старик Степан у себя что-то бормотал, слова слипались, рассыпались, не доходя до смысла.

— Эй, Игнатьевич, ты чего там шепчешь?

Голос Артёма прошёл сквозь стену, как сквозняк: неяркий, но острый, будто ногтём по стеклу. Обои в комнате тихо колыхнулись — от ветра или просто от того, что ночь здесь всегда немного живая, чуть влажная и холодная, с привкусом плесени и старого кофе.

— А я? Да ничего, сам с собой, — ответили из-за стены так, словно и не человек там сидел, а радио, давно вышедшее из строя. Слова катились небрежно, через зубы, вместе с тяжёлым дыханием. — А ты что, уже и думать запретишь?

Далеко, где-то за батареей, клацнули трубы — как нервный тик у старого дома, в котором звуки то вылезают наружу, то снова прячутся.

— Думаешь громко.

— А может, это не я. Может, ты слышишь то, чего нет?

Стена между ними вдруг стала тоньше, почти прозрачнее, как если бы вся квартира была только декорацией, а настоящая жизнь происходила где-то совсем в другом месте — за гранью этого затхлого воздуха.

Артём замолчал. Вдохнул так, что грудная клетка хрустнула. С потолка, со следами былых потопов, капнула капля — или ему показалось.

— Вот, — сказал Степан после долгой, очень длинной паузы. В этих словах было что-то злое, упрямое, как будто он нарочно подтягивал каждую букву к уху Артёма. — Молчит. Значит, понял.

— Я понял одно, — выдавил Артём, и голос у него вдруг стал низким, будто в нем копилась застарелая усталость. — Что в этом доме слишком много ушей.

Тишина повисла между квартирами, густая, с запахом старого лака и гари. Где-то щёлкнул выключатель — не здесь, но в этой реальности всегда кажется, что выключают свет именно у тебя.

— Ну, ты ж медик, тебе привычно, — хмыкнул сосед. — Всё под наблюдением, всё под контролем.

Смеха в этих словах не было — только хрип, старая, как коридор, злоба, собравшаяся за годы. Артём почувствовал, что сжал кулаки, и отпустил — осторожно, чтобы не потревожить тишину.

— Смешно, — буркнул Артём.

— Мне не до смеха, — ответил Степан, и в этот раз его голос прозвучал особенно глухо, почти как шаги по бетонному полу. — Сегодня участковый заходил.

В голове у Артёма что-то быстро пересчиталось: фамилии, адреса, протоколы, последние новости, оставленные записки. Он подался вперёд, к стене, и тут же заметил, как пальцы дрожат.

— Ко мне?

— А я знаю? Спросил, кто у нас тут живёт, кто чем занят.

Степан говорил чуть тише, будто опасался, что даже