Часть 13. Осведомитель. Глава 44: Слухи об арестах

В приёмном покое стояло плотное, удушливое тепло — пахло хлоркой, старой медицинской краской и мокрой, слипшейся одеждой, которая не успела высохнуть за ночь. Окно было распахнуто, но сквозняка не было: воздух будто застыл, стал вязким, тяжелым, цеплялся за волосы, за рукава халата. Артём вошёл, снял перчатки, бросил их на край стола — резина с влажным щелчком прилипла к дереву — и остановился, не двигаясь. На самом углу стола валялся короткий, обломанный карандаш, а прямо по деревянной поверхности, грубо, неровно, будто вырезали гвоздём, кто-то оставил надпись: «Ты следующий».

Он уставился на эти буквы, не сразу соображая, куда попал, куда ведёт этот день. Вокруг всё вроде бы привычно: Лидия у мойки — рукава закатаны, что-то яростно трет под краном, только по её движениям видно — руки дрожат, пальцы скользят по мылу, и сама она будто пытается смыть что-то с себя. Чуть дальше, за ширмой, санитар спорит с каким-то пациентом — слова срываются на смешок, но, едва заметив Артёма, он резко умолкает, будто выдернули шнур.

— Что за цирк? — тихо произнёс Артём, не сводя глаз со стола. — Кто это сделал?

Ответа не последовало. Только капает вода из-под локтя Лидии, да кто-то моргает за ширмой.

— Лидия, ты дежурила ночью? — голос твёрже, чем обычно.

— Я... да, — отвечает она, не оглядываясь, и в голосе слышится усталость, обида и что-то ещё, как будто ей холодно даже в этой жаре. — А что?

— Вот это кто оставил? — Артём тычет пальцем в царапину, по дереву расползаются тени от его руки. — Пациенты?

— Не знаю, Артём Николаевич, честное слово, я только с шести пришла сюда... Может, санитар?

Санитар поднимает голову, смотрит на Артёма снизу вверх, глазами, в которых уже дрожит что-то неясное — подозрение, страх или просто желание поскорее исчезнуть из этого дня.

— Я? А с чего бы? Мне своих дел хватает, — санитар отступает к раковине, руки в воде, ногти поцарапаны, на ладонях разводы от хлорки. — Я тут полы мыл, а не по деревяшкам царапал.

— Не ты? — Артём сокращает дистанцию, в воздухе повисает запах резины и дешёвой воды для мытья полов. — А кто тогда?

— Может, шутка, — парень бурчит, вытирая руки о халат. — Люди нервные стали, кто их знает.

— Нервные? — у Артёма голос срывается, тон становится резче, будто трещит что-то внутри. — Это, по-твоему, смешно?

— Я не говорил, что смешно, — санитар прячет глаза, взгляд уходит в пол. — Я просто сказал — может, чепуха какая.

В этот момент, как будто сама себя перебарывая, Лидия тихо, почти на выдохе, вмешивается:

— Да чтоб ты знал, — сегодня ночью Заболотного взяли.

Артём не сразу понимает, что слышит. Всё будто расплывается, комната уменьшается.

— Кого?

— Заболотного. Врача из третьего отделения, — Лидия вытирает руки, но не поворачивается.

— Что значит — взяли?

— Ну... — она бросает взгляд на двери, — пришли. Ночью. С бумажками. Увели.

— За что?

— Кто ж теперь скажет... говорят, что... — Лидия осекается, голос становится тише, почти исчезает, — что он говорил лишнего.

— Что значит «лишнего»? — Артём пытается усмехнуться, но выходит с хрипотцой. — Тут если чихнёшь не туда — уже лишнее.

Санитар нервно бросает взгляд на дверь, втягивает голову в плечи.

— Ты тише, — говорит он, — тут стены тонкие.

— А ты, я смотрю, всё слышишь, — Артём подходит почти вплотную, глаза в глаза. — Может, и записку ты оставил, а?

— Да иди ты… — санитар пятится, сжимая руки. — У меня руки вон все в хлорке, хочешь — понюхай.

— Хватит, — Лидия обрывает их спор, взглядом просит не усугублять. — Люди смотрят.

Действительно, пациенты застыли, кто-то затаил дыхание, один старик тяжело кашлянул, другой что-то поспешно зашептал соседу, будто пересказывая только что услышанное, словно это уже стало частью новой, другой истории.

— Говорят, за ночь двоих увезли. В наручниках, — донёсся сиплый голос из угла, словно это была новость, которую все уже успели примерить на себя.

— Ещё и из лаборатории, — вставила медсестра из соседней комнаты, быстро выглянув, глаза у неё бегали по сторонам. — Говорят, саботаж был.

— Какой ещё саботаж? — Артём нахмурился, чувствуя, как всё становится липким, подозрительным.

— Кто-то раствор не тот использовал. Пациент умер, — сказала она, голос дрогнул, и дверь за ней сразу захлопнулась.

— Ерунда, — отрезал он, напрягая голос, чтобы прозвучало как можно увереннее. — Умер не из-за раствора. Там сердечная недостаточность.

— А бумажки? — санитар снова смотрит на Артёма, будто проверяя, сколько тот ещё выдержит. — Бумажек-то нет.

— Какие бумажки?

— История болезни, протокол... исчезли.

Пальцы Артёма сжались в кулаки — костяшки побелели. Внутри всё зашлось, будто кто-то стянул тугой ремень под рёбрами.

— Так. Все. Работать. Сейчас же.

Но никто не двинулся, только взгляды стали ещё настороженнее.

— Я сказал — работать!

— Мы работаем, — почти шёпотом откликнулась Лидия, глаза у неё были темнее обычного, — просто... все боятся.

— Боятся чего?

— А ты не понимаешь? — в голосе её дрогнула настоящая тревога, не театральная. — Говорят, что теперь тобой интересуются.

— Мной? — Артём почувствовал, как холод проходит по коже.

— Ну да. Мол, ты бумагу потерял, отчёт не сдал, и вообще… что-то про заграничные методы.

— Кто говорит?

Лидия растерянно опускает глаза, потом, помедлив, кивает на санитара. Тот отводит взгляд, лицо его становится закрытым, будто он запер себя изнутри, чтобы никто не мог прочитать, о чём он думает.

— Да не я! — санитар резко вспыхнул, лицо заливается пятнами, руки в воде, но будто и сам пытается отмыться от собственной поспешности. — Я просто сказал, что ты лечишь как-то не по инструкции. А мне сказали: «Запиши». Я и записал.

— Что значит — записал? Кому? — Артём шагнул ближе, тени на стене от его движения вдруг вытянулись, удлинились.

— Мне сказали — в журнал. Что, если что, потом пригодится.

Артём уставился в глаза парню, медленно, с каким-то растущим изнутри холодом.

— Ты вообще понимаешь, что ты сделал?

— А что я