Санитар исчез так быстро, что в коридоре остался только запах дешёвого хозяйственного мыла и какая-то влажная неуверенность, которую не смоешь никакой хлоркой.

Артём толкнул дверь и вошёл в операционную. Здесь было совсем другое время: прохладно, даже сквозняк пробирался под ноги. Воздух тянул хлоркой и железом, металлические инструменты лежали так, будто кто-то их ещё недавно держал в руках. Лампочка под потолком мигнула, потом затихла, словно тоже устала.

На столе, среди бинтов и пустых ампул, лежал сложенный пополам листок. Артём взял его, развернул.

«Хорошая работа, Серов, но Смольный следит. Будь осторожен.

— Иван Ф.».

Артём задержал взгляд на подписи, на этой короткой, неровной строчке. Пальцы сжали бумагу чуть сильнее, чем нужно, а потом он положил лист обратно, к бинтам, и медленно выдохнул — так, будто вместе с этим выдохом выходила вся усталость этих дней, все голоса, тени и тревоги, которыми теперь дышала даже эта холодная, безмолвная комната.

— Поздно, — едва слышно сказал Артём, голос растворился в холодном воздухе операционной.

В треснувшем зеркале, что висело над умывальником, его отражение казалось чужим: глаза ввалились, щёки запали, губы выцвели. Лицо — не его, а какого-то уставшего двойника, которого судьба зачем-то подсунула вместо настоящего.

— Это не я, — шепнул он, глядя в мутное стекло. — Не может быть я…

За дверью послышался шаг, негромкий, осторожный, будто кто-то на цыпочках проходил мимо жизни. Артём резко повернулся, сердце ухнуло.

— Кто там?

— Никого, — доносится приглушённый голос санитара из коридора, далеко и как будто из другой эпохи. — Просто проверяю замки.

— Проверь и иди домой.

— А вы чего… остаётесь?

— Работы много, — сказал Артём, оборачиваясь к столу.

— После эпидемии работы? — парень фыркнул, даже не злится, просто устал. — Да вы шутите… Тут теперь тише, чем на кладбище.

— Вот именно, — коротко ответил Артём. — Слишком тихо.

Наступила пауза, только где-то в глубине коридора что-то щёлкнуло, как будто память защёлкнула замок.

— Слушайте, доктор… если вдруг вас вызовут — вы меня не поминайте, ладно? Я никому, ничего, я ничего не говорил.

— Никому я не враг, — ответил Артём, но санитар уже растворился в темноте, оставив после себя тёплый, неуловимый след.

Он остался один. Коридор, казалось, сжался, шаги затихли, даже лампы теперь не мигали — только тихо жужжали.

Артём подошёл к столу, опустился на край, чувствуя, как под тяжестью усталости мнутся плечи и дрожат пальцы.

«Они следят», — пронеслось внутри, пусто, без эмоций.

Он достал карандаш, повернул записку, написал на обороте: «Не доживу до весны — пусть знают, я пытался».

Посмотрел на эту фразу, разглядел почерк, выдохнул и скомкал бумагу. Сунул в карман, прижал пальцами, будто хотел остановить время.

— Нет, — сказал он почти беззвучно, — так не пойдёт.

Он поднялся, прошёл к окну, толкнул раму. Холодный воздух хлынул в комнату, смешался с запахом хлорки. Снег падал ровно, тихо, будто ничто в этом мире не могло изменить его хода.

Где-то за спиной послышался едва уловимый шорох.

— Сказал же, иди домой! — резко крикнул он, но ответа не последовало. Только тишина, серая, вязкая, опустилась на плечи, будто кто-то невидимый подошёл вплотную.

Он остался у окна, глядя в чёрный двор, где снежные хлопья ложились на пустую землю. Внутри что-то сжималось: «Остался ли хоть кто-то, кто вспомнит обо мне — без страха?».

Глава 42: Размышления в коммуналке

Печь трещит, как старый, невидимый радиоприёмник где-то под кожей мира, и Артём застывает перед ней, наклоняясь, подбрасывает уголь — не спеша, аккуратно, будто боится разбудить чужого зверя внутри себя. Ложка в его руке кажется не инструментом, а каким-то насмешливым продолжением чужой воли — пальцы чуть онемели от холода, и уголь падает в огонь так, словно это не его рука, а рука кого-то другого, подсмотревшая жест на чужой кухне.

Пламя реагирует сразу — чавкает, брызжет искрами, чадит. Пахнет сыростью, выцветшей одеждой, горелым хлебом. Где-то в углу, на старом матрасе, вповалку спят Женя и Боря. Одеяла сползли почти до пола, — торчат голые пятки, смешанные дыхания идут в такт ночи, почти сливаясь с ритмом печного огня.

Артём медленно достаёт из кармана куртки скомканный клочок бумаги — будто бумага сама попросилась наружу, устав прятаться. Почерк на ней крупный, нервный, будто его выводили, спотыкаясь: «Ты слишком заметен, доктор.» — слова будто дышат собственным страхом.

— Замечательно, — произносит он глухо, почти для себя, в огонь. Огонь ему не отвечает, только легонько сдвигается, меняет цвет, отражается в зрачках, будто что-то услышал и вздрогнул.

Со стороны стены просачивается сухой, хриплый кашель, вкрадчивый шёпот — как тень, скользящая по штукатурке.

— Серов опять шуршит, — чей-то голос за стеной: уставший, будто издалека.

— Пусть шуршит, — отвечает второй. — Всё равно не жилец.

У Артёма на губах появляется усталая улыбка, скользящая тенью — он тихо шепчет:

— Добрые соседи...

Женя дергается, сонно мычит, переворачивается на спину. В темноте его голос звучит так, будто ему снится собственная жизнь:

— Дядя... Ты чего разговариваешь?

— Ничего, — коротко отвечает Артём, не оборачиваясь, — спи.

Но мальчик уже садится, глаза у него тяжёлые, воспалённые, нос замятый от сна, рука теребит край одеяла:

— Опять письмо? — с подозрением спрашивает он, щурясь.

— Спи, — твёрдо повторяет Артём, сгибая пальцы так, чтобы бумагу не было видно.

— Я слышал. Там кто-то писал...

— Тебе показалось.

— Нет, не показалось. — Теперь Женя не моргает, он уже не в ночи, а в настоящем. — Я видел, ты его прятал.

— Женя, — тихо говорит Артём, наклоняясь вперёд, чтобы не разбудить Борю. — Есть вещи, которые тебе знать не нужно.

— А вдруг это опять от того человека?

— Какого?

— Ну, который тогда приходил. С усами.

Артём замирает.

— Что за человек? — голос Жени звучит немного тише, чем обычно, будто он осторожничает даже во сне. Комната, словно задерживает дыхание, прислушиваясь.

— Ты спал, — чуть виновато тянет он, — а он спрашивал, где ты работаешь. Я сказал — в больнице.

Артём поворачивает голову, в темноте на секунду кажется, что он и не дышит. Дальше слова слипаются в горле.

— Когда это было?

Женя ерзает на матрасе, задевает локтем Борю, тот во сне что-то