дёрнулся всем телом, плечи выгнулись, как струны, но крик застрял где-то в глубине горла. На секунду воздух стал плотнее, даже тусклая лампа, казалось, стала светить слабее.

— Держите крепче, — бросил Артём, даже не спрашивая — требуя. — Так. Скальпель.

Лидия подала инструмент, чуть не выронив, и отступила на шаг назад. Артём действовал резко, почти красиво, как человек, который не сомневается ни в себе, ни в собственных руках. Лезвие уверенно разрезало тугую, налитую воспалением кожу, и гной выступил сразу — густой, мутный, с запахом, от которого всё внутри сжалось.

— Чистим, — приказал он. — Салфетку.

Лидия протянула сложенную тряпку, стараясь не смотреть — прикусила губу, чтобы не зажмуриться. В операционной стало ещё холоднее, будто вся эта сцена происходила где-то на дне ржавого аквариума, где слышно только дыхание, да шелест шагов по потрескавшемуся линолеуму.

— Господи…

Голос Лидии был едва слышен, будто она случайно выдохнула его, не рассчитывая, что кто-то подхватит этот дрожащий звук.

— Не господи, а быстро, — резко бросил Артём, даже не оборачиваясь. В его голосе хрустнуло что-то ледяное, не терпящее возражений. — Стерильного нет?

— Воду только кипятили… — Лидия виновато покосилась на парящий таз, оглянулась на полки — пустые, будто нарочно.

— Ладно, — коротко бросил он, и пальцы его быстро-быстро, не давая себе права на ошибку, закончили перевязку. Перевязочный бинт темнел, вода стекала на пол, растворяясь в пятнах хлорки. — Давление падает. Воду, быстро!

Лидия рванулась к раковине, каблуки застучали по кафелю, всплеск воды и пар над старым, ржавым краном. Она хватала воду руками, будто могла поймать в ней хоть немного спокойствия.

В этот момент в коридоре что-то скрипнуло, дверь медленно приоткрылась — и в проёме показался Николай Павлович. Его лицо было каменным, брови чуть вскинуты, в глазах холодный прищур. Всё в его фигуре было подчеркнуто спокойным, выверенным, почти театральным.

— Что тут у вас? — голос у него был ледяной, даже вежливый, но это вежливость хирурга, который не прощает ошибок. — Без меня начали?

— Пациент на грани, — коротко бросил Артём, не поднимая головы, движения резкие, как у механизма, заведённого до упора. — Ждать нельзя было.

— Ждать нельзя… — протянул Николай Павлович, подчеркивая интонацией, будто примеряет фразу на вкус. — Значит, вы теперь решаете, когда можно, а когда нельзя?

— Я спасаю человека, — голос Артёма стал жёстче, руки двигались автоматически, будто это был не спор, а часть операции. — Всё остальное потом.

— Спасатель нашёлся, — язвительно отозвался Николай Павлович. Слова у него были, как иглы — колют не в кожу, а куда-то под рёбра. — Давно не видел, чтоб так резво с чужим инструментом работали.

Артём не ответил. Повернулся к Лидии, взглядом велел не отставать:

— Повязку плотнее. Держи.

Лидия подчинилась, сильнее прижала бинт к ране. Николай Павлович шагнул ближе, посмотрел на пациента, морщась от запаха гноя, который не мог перебить даже карболка. Воздух в операционной стал густым, словно застоялся, а на полу отражался мутный, размытый свет лампы.

— Не похоже, чтобы он умер, — сказал Николай Павлович сухо, склонившись чуть ближе, будто рассматривал не человека, а результат неудачного эксперимента. В его голосе не было ни злорадства, ни облегчения — только холодная констатация, будто отмечал галочкой очередной пункт в списке процедур. — Повезло вам. Пока повезло.

— Повезло пациенту, — отозвался Артём, даже не пытаясь смягчить тон. Он смотрел мимо старшего хирурга, взглядом цепляясь за трещины на потолке, где клубился тусклый пар.

— Ещё посмотрим, — буркнул Николай, словно решая, стоит ли спорить. — Я сообщу главврачу.

Пальцы его слегка задели дверь, и та скрипнула, словно с досадой. Он исчез в коридоре — по-прежнему выпрямленный, с той особенной походкой человека, который считает себя единственным хозяином в этих стенах.

— Сообщайте, — бросил Артём, не оборачиваясь, и эта короткая фраза отдалась эхом в пустой, пахнущей железом и лекарствами комнате.

Когда дверь за ним захлопнулась, Лидия выдохнула — звук получился неровным, как будто сбежала из-под воды. Она смотрела на Артёма с тревогой, в которой мешались привычный страх и что-то похожее на упрёк.

— Зачем вы с ним так? Он же потом…

— Всё равно скажет, что неправ, — тихо отозвался Артём, отмахнувшись почти устало. — Я видел таких.

Он подошёл к столу, вытер лоб рукавом — пот смешался с запахом карболки. Открыл нижний ящик — тот заедал, приходилось дёргать, и от этого в помещении стало ещё тише. Внутри — комок старых бинтов, засохших, словно переживших войну, и журнал с пожелтевшими, потрёпанными страницами. На обложке бледными буквами проступало что-то иностранное.

— Что это? — пробормотал Артём, вытаскивая журнал и листая первые страницы. Бумага была шершавая, по краям потрескалась. — Немецкий…

Лидия резко насторожилась, шагнула ближе, будто хотела выхватить журнал прямо из рук.

— Не трогайте, — сказала она быстро, вполголоса, словно боялась, что стены подслушают. — Это старое, тут за такое…

— Что, нельзя читать? — Артём мельком взглянул на неё поверх очков, уголком рта едва заметно улыбнулся.

— Иностранное, — прошептала она. — Под подозрением. Спрячьте, пока кто не увидел.

Он медленно перевернул несколько страниц: аккуратные схемы органов, чернила ещё блестят в просветах, между строками — надписи Berlin, 1924, тонкие, как следы от скальпеля. Всё это пахло давней пылью, тревогой, которой пронизан воздух больницы.

— Ценное, — сказал он вполголоса. — Можно многое понять.

— Вам жить надо, а не понимать, — почти злобно прошипела Лидия, и глаза у неё блеснули страхом. — Спрячьте.

Артём тихо закрыл журнал, словно опасался, что листы зашуршат слишком громко, и засунул его обратно, глубже, под бинты.

За дверью раздался приглушённый, тягучий шёпот, в котором угадывались чужие голоса — сбивчивые, как уличный ветер. Потом тихий, почти невесомый звук — будто кто-то осторожно, с опаской, дотронулся до дверной ручки одним пальцем. Лидия мгновенно побледнела; кожа на щеках стала почти прозрачной, как у больничных привидений, которые ночуют между старыми стенами.

— Санитар опять. Он всегда слушает.

В голосе у неё было больше усталости, чем страха, но дрожь всё равно пробежала по спине. Артём, не тратя лишних слов, подошёл к двери, дёрнул её резко. В слабо освещённом коридоре что-то мелькнуло — полоска тени, призрак белого халата, растворяющийся в полутьме.

— Эй! — коротко крикнул он, с такой злостью, будто