ощущение было такое, будто в зале зашевелились невидимые мыши. Парторг наклонился вперёд, сцепив пальцы в замок, и его взгляд стал тяжёлым, внимательным.

— Да, да. Этот вопрос нужно обсудить.

Артём встал, чувствуя, как резко пересохло во рту. Сердце билось в горле, ноги казались чужими — тонкими и ломкими, как ножки старого стула. Взгляд уткнулся куда-то в стол, а за спиной всё ещё ощущался этот липкий, жадный шёпот, словно кто-то выдувал из воздуха все оправдания до последнего слова.

— Документы… задержались, — произнёс Артём, и в этом голосе была почти слышна щербатая пауза, как после крика в пустом зале. — Из-за пожара, я… часть утратилась.

Парторг сощурился, взгляд у него стал острым, как ножка циркуля.

— Пожара? — переспросил он, вытягивая каждое слово, будто проверяя их на прочность. — Где именно?

— На вокзале. Когда переезжал.

В зале на секунду стало ещё тише, даже те, кто шептался, замерли — и сразу после этого чей-то тонкий голосок сзади тихонько хихикнул, будто только этого и ждал.

— Хм. Удобно, — заметил парторг с кривой полуулыбкой, и в его голосе скрипнуло недоверие. — Всё сгорело.

Артём слышал, как по рядам поползла волна невидимого одобрения — так всегда бывает, когда кто-то падает, а все смотрят, не помочь ли ногой.

Николай Павлович поднялся без спешки, заложив руки за спину, и посмотрел на Артёма в упор:

— Я бы хотел добавить, — произнёс он. — На прошлой неделе товарищ Серов допустил… скажем так, вольность. Сорвал плакат в операционной. Под лозунгом — царская мазня.

По залу прокатилась лёгкая дрожь, кто-то шумно задышал. Артём не поднимал головы:

— Не мазня, — пробормотал он, чувствуя, как ком в горле становится всё плотнее. — Просто… под бумагой был рисунок.

Парторг не дал договорить, резко перехватил инициативу:

— А зачем вы трогали? Кто вам разрешил?

— Он мешал, был отклеен, я… — Артём споткнулся на полуслове.

— Мешал? — парторг шагнул ближе, нависая. — Ленин и Сталин вам мешают, товарищ Серов?

— Я этого не говорил!

Голоса в зале смешались, как вода с пылью, но Николай Павлович не позволил затихнуть разговору:

— А что вы говорите? Может, поясните, откуда у вас привычка обсуждать приказы и инструкции? Или это у вас заграничная школа?

— Что вы имеете в виду? — в голосе Артёма прозвучал слабый вызов, но руки у него сжались в кулаки.

— А то, что санитар докладывал: видели, как вы листали иностранный журнал. Немецкий.

Лидия, сидевшая в самом конце, будто втянулась в спинку скамейки, голова её склонилась, волосы заслонили лицо. Воздух в зале стал густым, плотным — как перед грозой, когда молнии уже нацелились в самое сердце.

— Это был медицинский журнал, — произнёс Артём, отчётливо, стараясь не споткнуться на глухом чужом акценте страха. — Старый, из архива. Я просто изучал схемы.

— Схемы, — повторил парторг, смакуя слово так, будто пробовал на вкус что-то подозрительное, слегка подкисшее. — Иностранные. Значит, заграница вам ближе, чем советская наука?

— Да при чём тут… — начал было Артём, но голос тут же сломался, застрял в горле.

— При том, что мы боремся с космополитизмом! — резко повысил голос парторг, чтобы каждый в зале услышал именно это слово. — А вы приносите в больницу чужие порядки.

— Я спас пациента, — твёрдо сказал Артём, чувствуя, как в груди сжимается что-то твёрдое, хрупкое. — Он бы умер.

— Жизни больных спасает не один человек, а коллектив! — отчеканил парторг, жёстко, словно бил ладонью по холодной доске. — И не теми средствами, что не утверждены Наркомздравом.

— Простите, но… если метод работает…

— Метод работает? — перебил парторг, иронично глянув в зал, словно приглашая всех стать свидетелями фарса. — Слышали, товарищи? «Метод работает». То есть, по его логике, если завтра буржуазный врач скажет, что молитва лечит, — мы тоже примем?

Кто-то в зале громко кашлянул, гулкий стук каблуков прозвучал эхом по бетонному полу, будто кто-то пытался прервать зависшую тишину.

— Я лишь сказал… что ошибки бывают. Что врач, сделавший ошибку, не вредитель, — голос у Артёма задрожал, но он уже не мог остановиться, слова срывались с языка.

— Как это «не вредитель»? — парторг резко вскинул голову, глаза сверкнули. — А кто же он тогда, если не вредитель? Вред идёт от ошибки — значит, вредитель!

— Ошибка — не преступление! — сорвалось у Артёма, неожиданно громко, резко. — Это просто… неумение!

В зале воцарилась звенящая тишина. Даже лампа под потолком будто перестала гудеть — на мгновение исчезли и свет, и воздух, и весь зал будто сжался в одну точку, где остался только этот спор. Главврач уронил ручку, потом наклонился, поднял, так и не решившись поднять глаза на зал.

— Товарищ Серов, — парторг проговорил медленно, растягивая паузу, как будто специально нащупывал у Артёма слабое место. — Вы сейчас произнесли очень опасную фразу.

Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. Казалось, воздух в зале стал плотнее, тяжелее — дышать стало трудно.

— Я… — хотел что-то добавить, но слова повисли в горле.

— Ошибки, говорите, не преступление? А где вы такое слышали? В какой стране?

Голос парторга был жёстким, почти ледяным — в нём не было ни грамма сомнения, только выученная подозрительность и нажим, с которым обычно давят на гвозди.

— Я имел в виду… — попытался объяснить Артём, но его тут же перебили.

— Вы думайте, что говорите! — голос перешёл на новую ноту, громче и злее. — Вредительство — это преступление против государства! А если вы оправдываете врагов народа…

— Я никого не оправдываю! — выкрикнул Артём, стараясь удержать хотя бы остаток спокойствия, но в голосе уже сквозила усталость.

— Тогда почему защищаете? — ледяным голосом добавил Николай Павлович, не мигая смотря ему в глаза. — Слишком горячо вы спорите, как будто речь о вас.

В зале нависла угрожающая тишина. Главврач вдруг вмешался, устало оглядывая присутствующих:

— Хватит, — твёрдо сказал он. — Хватит, товарищи. Не превращайте собрание в допрос.

— Это не допрос, — усмехнулся парторг. — Это партийное обсуждение.

Он снова повернулся к Артёму, в голосе было что-то мягкое, но в этом было больше опасности, чем в любой угрозе:

— Ну что ж. Расскажите нам, товарищ Серов, о своём происхождении. Из какой вы