Артём почувствовал, как зал стал теснее, все взгляды теперь были на нём. Секунды тянулись, как густой кисель. В голове стучала мысль: «Сейчас главное — не оступиться».

— Я… из подмосковной. Обычная семья.

Парторг прищурился, в зале зашевелились — ловили детали.

— Какая — рабочая, крестьянская?

— Рабочая, — быстро сказал он, стараясь не показать дрожь в голосе.

— Где именно работали?

— На… на железной дороге.

— Где?

— Под Серпуховом.

Парторг посмотрел пристально, губы его сложились в тонкую линию. Воздух вокруг Артёма словно остыл ещё больше — с каждой секундой он чувствовал себя всё дальше от зала и ближе к краю, где любой ответ может оказаться шагом в пустоту.

— Интересно. А почему в анкетах это не указано?

Голос парторга был тягучим, с ледяной примесью насмешки. В зале кто-то зашевелился, а Артём почувствовал, как щеки начали гореть.

— Я… не успел заполнить, — пробормотал он, голос предательски ослабел.

— Не успел, — эхом повторил парторг, будто смакуя эту нерасторопность, выдавливая из неё обвинение. — Всё вы не успеваете, товарищ Серов. Ни документы, ни анкету, ни объяснение по плакату. Но успеваете листать немецкие журналы и менять методы.

Слева кто-то шепнул:

— Нехорошо это…

Шёпот покатился по рядам, будто тёмная вода.

Главврач, наконец, поднялся, стуча ручкой по столу — раз, два, три, словно призывал к порядку:

— Достаточно. Мы всё услышали.

Парторг кивнул, окидывая зал быстрым взглядом:

— Тогда так. Товарищ Серов получает предупреждение. До выяснения происхождения и проверки документов. А пока — под наблюдением старшего хирурга.

Слова повисли, как тяжёлое одеяло.

Николай Павлович склонил голову, губы растянулись в тонкой усмешке:

— Будет сделано.

Артём открыл было рот — хотел возразить, оправдаться, хоть как-то объясниться, но слова так и остались внутри, тяжёлым комом. Он только кивнул, не поднимая головы.

— Можете садиться, — отрезал парторг. — И совет вам, товарищ Серов: прежде чем говорить, подумайте, где живёте.

Собрание завершилось, но напряжение в воздухе не рассосалось — оно, наоборот, стало плотнее, будто на стенах поселился новый, невидимый слой пыли. Люди расходились молча, опуская глаза, спешили, словно боялись задержаться здесь ещё хоть минуту. Лидия задержалась у двери, посмотрела на Артёма — взгляд был полон тревоги, но она так и не подошла.

У самого выхода санитар что-то быстро шепнул парторгу, тот кивнул — коротко, по-деловому, даже не глядя на Артёма.

По спине прошёл ледяной ток, будто кто-то только что опустил ладонь между лопатками.

«Началось», — мелькнуло в голове у Артёма, и это слово эхом застряло где-то в глубине — там, где дыхание становится тише, а тени сгущаются вокруг быстрее, чем можно привыкнуть.

Глава 15: Уроки выживания от Лидии и Антона

Лидия догнала его у бетонной лестницы — той самой, где от сырости вечно прилипают подошвы, а под перилами скапливается тёмная мутная пыль. Её пальцы цапнули его за рукав — не сильно, но настойчиво, будто пыталась выдернуть его из этого липкого коридорного воздуха.

— Подождите… не идите туда. Видели, да? Санитар опять трётся с этим из канцелярии. Там, за углом, возле окна.

Голос её почти срывался на шёпот, как будто само слово «канцелярия» могло вызвать из стены ещё одну тень. Артём замер, обернулся: у конце коридора мелькнула чья‑то спина в тусклом свете, потом тяжёлая дверь захлопнулась, дрогнула на петлях.

— Пусть шепчутся, — сказал он, с трудом подбирая слова. В голосе усталость, вперемешку с такой же застарелой, как эта пыль, злостью. — Чего им ещё надо от меня?

Лидия подалась ближе, лицо её почти слилось с жёлтым пятном лампы.

— Им надо, чтобы вы ошиблись, — шепнула она, губы еле шевелились. — Ещё хоть раз, и всё. Вы же видели, как парторг сегодня смотрел?

Артём вздохнул, будто в нём давно кончился воздух.

— Я сказал правду, — выдохнул он сквозь зубы. — Ошибка — не преступление.

— Тсс, — перебила она быстро, обернулась на дверцу кладовки, откуда тянуло йодом и чем-то металлическим. — Не говорите так здесь. Даже шёпотом нельзя — вы же знаете.

Он сглотнул, взгляд упрямый, растерянный.

— А как… — он запнулся, слова комкались, как скомканная простыня, — как вообще можно работать, если за каждое слово...

— Никак, — отрезала она, опуская глаза к полу. — Просто надо помнить, какие слова можно, а какие нет. Тут по-другому не получится.

Скрипнула дверь палаты, из-под которой тонкой струйкой выползала полутень. В проёме появился мужчина в мятом сером халате — Антон. Он вышел медленно, словно сквозь вязкую воду, задержал взгляд на них, чуть прищурился.

— Вы что, прямо под лампой совещаетесь? — голос Антона был тихий, но от этого почему-то в коридоре стало только теснее. Он шагнул ближе, будто накрывал их тенью от собственного халата. — Хотите, чтобы все услышали, что тут происходит?

Лидия дёрнулась, голос её стал тонким, почти прозрачным.

— Мы просто…

— Не "просто", — перебил Антон, глухо, почти не глядя на неё. — Здесь стены как мембрана, всё слышно, даже если шептать на ухо. — Он повернулся к Артёму, в глазах — тревожная усмешка: — Вы хоть понимаете, что сегодня устроили?

Артём прищурился, губы побелели.

— Я всего лишь высказал мнение. Разве нельзя?

— Мнение? — Антон хмыкнул, склонил голову набок, в голосе зазвучал холодок. — Тут мнения не высказывают, тут соглашаются.

— Но это же абсурд, — вырвалось у Артёма, в его тоне сквозила нервная усталость.

— Конечно абсурд, — кивнул Антон, понизив голос до едва слышного. — Только это не им объясняй, а сам себе запомни. Так тут всё устроено.

Лидия кивнула, плечи опали.

— Серов, послушайте. Термины вроде «вредитель» или «космополит» — это не просто слова. Это клеймо. Повесили ярлык — и всё, тебя как будто не было.

— Вредитель — это же… тот, кто что-то портит специально, — пробормотал Артём, словно проверяя, насколько слова могут ещё что-то значить.

— Тут не важно, специально или нет, — Лидия посмотрела в сторону, голос её дрожал. — Главное — чтобы кто-то сказал. Этого достаточно.

Антон подошёл вплотную, из-под халата пахнуло аптекой и чем-то горьким.

— Был у нас тут один, хирург. Ошибся с наркозом. Всё, вредитель. Неделя — и забрали, ни слова не дали сказать.

Артём сжал кулаки так, что костяшки побелели, а ногти впились