скрипел под ногами — каждый шаг отзывался глухим, вязким хрустом, будто воздух сам сопротивлялся движению. Мороз обжигал кожу, скулы сводило от холода, а дыхание тут же застывало на шарфе серебристым инеем. Артём держал в руках старое ведро, пытался пристроиться у сарая, но пальцы уже подмерзли, цеплялись за ручку неловко, дрожали.

— Эй, не так бери, — отозвался сзади Иван Петрович, и голос его прозвучал почти мягко. — Ведро перевесит, всё растеряешь. Двумя руками держи, к боку прижми — так надёжнее.

— Да я просто… неудобно как-то, — признался Артём, пробуя поднять тяжёлое, выщербленное полено. Костяшки пальцев побелели от усилия.

— Ничего, привыкнешь, — хмыкнул Иван, подступая ближе, — тут все через это проходят. Вон, даже Катя таскала дрова, пока совсем не слегла.

Артём взял полено, потянулся, едва не выронил ведро — тяжесть на коротком холодном ветру показалась совсем непривычной.

— Тяжёлые, — пробурчал он, запыхавшись.

— Конечно тяжёлые, — отозвался Иван, смеясь одними глазами. — Это тебе не стеклянные баночки в больнице крутить. Здесь всё руками, без церемоний.

Он прошёлся вдоль сарая, зашёл в темноту, оглядел полки с дровами.

— Ага, вот тут сухие, под стенкой, — показал он, оттянув рукав. — Эти бери, остальные — сырые, от них только дыму больше.

Артём нагнулся, наугад нащупал несколько сухих поленьев, уложил их в ведро. Оглянулся — Иван уже отвернулся, пошёл к калитке, глядя в сторону дома. В этот момент Артём вынул из кармана маленький пузырёк антисептика, быстро сунул его под кучу дров, и прижал сверху снегом, чтобы не торчал.

«Пусть полежит. Меньше вопросов будет», — мелькнуло у него. Мороз заколол пальцы, ведро звякнуло, и над двором снова заскрипел снег, будто дом сам напоминал: чужое здесь не задерживается надолго.

— Ну что, живой там? — окликнул Иван, обернувшись через плечо. Снег слепил глаза, падал густо и липко, как вьюга на чужих дорогах.

— Да, почти, — ответил Артём, вытирая рукавом лицо, сгибаясь под ведром.

Пока они шли к дому, снег усиливался, скрипел под ногами, ложился на плечи толстым слоем. У ворот, прямо под фонарём, слышались приглушённые голоса — мужской, с резким акцентом, и женский, упрямый, настойчивый. Артём сощурился, глянул внимательней: возле калитки стояли двое — Степан, угрюмый, в длинном пальто, и управдом в платке, с блестящими глазами.

— Смотри-ка, — тихо заметил Иван, замедлив шаг, — эти опять у ворот шушукаются. Ночами им покоя нет. Всё сторожат.

— Про что говорят, знаете? — спросил Артём, прислушиваясь к отрывистым фразам.

— А я у них спрашивал, что ли? — фыркнул Иван, сдвинув брови. — Но если Степан рядом, значит, кого-то обсуждают. Он без дела языком не машет, уж поверь.

Степан достал блокнот, что-то коротко записал, а управдом кивнула, взглянула через плечо — быстро, исподтишка. Артём поймал на себе её взгляд и сразу почувствовал, как холод пробирает до костей, будто весь снег вдруг стал ещё ледянее.

— Пойдём, — сказал Иван, — не стой на ветру, застудишься. Им только этого и надо.

Они вернулись в дом, забрались по скрипучим, сбитым наспех ступеням. В комнате у Артёма было чуть теплее — печь всё ещё дымила, но уже отдавала слабое, цепкое тепло, которое чувствовалось даже в пальцах. Иван поставил ведро у стены, повозился в кармане, достал маленький свёрток, завернутый в бумагу и нитку. Снег с его плеч стекал лужицами, и в полумраке от лампы всё вокруг выглядело ещё более хрупким и чужим.

Иван поставил перед Артёмом кружку с настоящим, терпким чаем — от него шёл пар, и даже воздух в комнате стал уютней, будто кто-то зажёг лампу погорячее.

— Вот, держи. Чай. Настоящий. Не тот суррогат, что в буфете, — сказал Иван, смахнув крошки со стола.

— Спасибо, — улыбнулся Артём, ладони медленно отогрелись о кружку.

— Можешь и хлеба взять, — добавил Иван, доставая корку из свёртка. — У меня с утра залежалась. Не камень ещё — пожевать можно.

Они сели друг напротив друга, склонившись к столу. Свет лампы мигал, отражался в мутном стекле окна и кидал по стенам длинные, тревожные тени — то тонкие, то короткие, будто в этой комнате время тянулось по-разному для каждого.

— Ну что, как тебе коммуналка? — спросил Иван, наливая чай и откидываясь чуть назад.

— Шумно. И тесно, — признался Артём, глядя на пар, извивающийся над кружкой.

— А ты думал, дворцы тут? — хмыкнул Иван, с каким-то тёплым скепсисом. — Тут каждый сам за себя. Воду — сам, тепло — сам, еду — сам. Только ругаться коллективом.

— Ругаться?

— Ага, — усмехнулся Иван. — У нас тут… как сказать… демократия на кухне. Все равны, но громче всех Степан.

— Похоже, он вас не любит, — заметил Артём, вспоминая, как Степан всматривался в него с кухни, как будто через лупу.

— Меня? — Иван отмахнулся. — Да я ему безразличен. А вот ты — другое дело, — он взглянул поверх кружки. — Он новых не переносит. Особенно тех, кто не вписывается.

— Не вписывается — это как?

— Да по-разному, — вздохнул Иван. — Слишком умный — плохо, слишком тихий — тоже плохо. А если с чем-то непонятным… — он задержал взгляд на Артёме, — тогда совсем плохо.

Артём опустил глаза на кружку, чувствуя, как тёплый чай обжигает губы, а взгляд Ивана будто прощупывает что-то под поверхностью. За стеной что-то глухо грохнуло — будто напоминая: в этом доме каждая деталь чужая, каждый звук под прицелом.

— Вы про пузырёк? — спросил Артём тихо, не поднимая глаз.

— Я ничего не говорил, — спокойно ответил Иван, будто между делом, — но совет дам: не показывай свои вещи. Тут любая мелочь — повод для пересудов, для ненужных вопросов.

— Я понял.

— Да не понял ты, — покачал головой Иван, в голосе была усталая ирония. — Тут доносят не от злости, а от страха. Думают — если на другого покажут, сами выживут. Система такая: лучше первым настучать, чем последним оказаться.

— А вы почему не боитесь? — Артём поймал его взгляд, в котором было что-то крепкое, упрямое.

Иван пожал плечами, уголки рта дрогнули.

— А чего бояться-то? Пенсия всё равно не светит, — сказал он беззлобно. — Живу, пока живётся. А ты молодой, тебе осторожнее надо, лишнего не высовывай.