Петрович подался ближе, стараясь разглядеть прозрачный пластик, тронутый временем.

— А где ж вы такое берёте? — с сомнением спросил он, проводя пальцем по незнакомой этикетке. — Не из аптеки точно, и не в нашем городе.

— Остаток из прежней работы, — быстро нашёлся Артём. — Экспериментальное.

Слово повисло в воздухе, будто случайно брошенный камень. Степан, стоявший у стены, развернулся, и в глазах его мелькнул тот самый взгляд, что в коммуналках называли «учётным».

— Экспериментальное? — с подозрением переспросил он, щурясь. — Что это вы тут детям экспериментальное даёте?

— Это просто… — начал Артём, но Степан уже раскрыл блокнот и сделал пометку, ловко, будто специально ждал такого случая.

— Значит, лекарство, без рецепта, без разрешения, — бормотал Степан, царапая карандашом по бумаге, — интересно, интересно…

— Да перестань ты, — раздражённо бросил Иван Петрович. — Он доброе дело сделал.

— Доброе дело, — с нажимом повторил Степан. — А потом ребёнку хуже станет — кто виноват?

Катя, крепко сжав пузырёк в маленькой ладошке, молчала. Глаза у неё были настороженные, но где-то глубоко в них мелькнула тихая надежда. Пар с плиты поднимался всё гуще, запах капусты становился навязчивее, а воздух между взрослыми и ребёнком будто натянулся, как струна — каждый ждал, что будет дальше.

— Мне уже лучше, — прошептала Катя, сжимая пузырёк, будто сама убеждала — и себя, и взрослых.

— Слышал? — спокойно повторил Артём, не убирая взгляда с девочки. — Лучше.

— Посмотрим, — буркнул Степан, глядя на всех исподлобья. — Тут не Москва, тут у нас всё по правилам. Без прописки и без справок никто тут жить не будет.

Он повернулся к плите, с шумом поднял крышку с кастрюли — пар вырвался густым облаком, сбивая капустный дух, и размешал содержимое так, будто выпускал пар не только из кастрюли, но и из себя.

— Капуста пригорит, — пробурчал он. — Потом опять я виноват буду.

Иван Петрович тихо крякнул, хмыкнул в бороду, от чего табуретка под ним скрипнула.

— Всё у тебя виноваты, кроме тебя, — сказал он, криво усмехнувшись. — Дай парню чай согреть, не зверствуй.

Степан махнул рукой, словно отмахивался от мухи.

— Пусть кипятит, — уступил нехотя. — Только чтоб потом не жаловался.

Артём подвинул кружку к краю плиты, включил огонь — слабое пламя колыхнулось под закопчённой решёткой. Катя всё смотрела на него, и в глазах у неё впервые за весь вечер мелькнула благодарность.

— Спасибо, — шепнула она, стараясь улыбнуться.

— Не за что, — ответил Артём, так же тихо, будто боялся, что голос прозвучит слишком громко для этой чужой, осторожной кухни.

В коридоре послышались шаги — тяжёлые, размеренные, с короткими остановками, как у человека, привыкшего считать свои маршруты наперёд. Степан мигом убрал блокнот в карман, будто отрезал разговор.

— Ну что, Серов, — сказал он теперь другим, нейтральным тоном, — живи пока. Но имей в виду — всё тут на виду.

Артём кивнул, не споря, глядя, как горячий пар поднимается над кружкой, исчезает в клубах чужих запахов. Каждый вдох был чуть настороженней, каждый взгляд — чуть скошенный, как у зверя на новом месте.

«Каждое слово тут — как на учёте», — подумал он, слушая, как вода капает в ржавую раковину, отмеряя, будто секунды, его осторожное, непривычное настоящее.

Глава 11: Неумение растопить печь

Артём стоял у раскалённой печи, вдыхая терпкий, почти ядовитый дым, который щипал глаза и жёг горло. Спички кончались одна за другой — он чиркал, с силой вёл по коробку, огонёк вспыхивал, цеплялся за воздух и гас, не успевая даже зацепить крошку угля. Газетный лист, уже пропитанный гарью, трепыхался в его руке, и каждый новый взмах только раздувал сизое облако внутри печки.

— Чёрт… — выдохнул Артём, отмахиваясь газетой, — почему не загорается-то?..

Он присел ближе, попробовал подуть на тлеющую головёшку — оттуда с силой вырвалось облако густого, жирного дыма и ударило в лицо. Артём дёрнулся, закашлялся, инстинктивно заслонился рукой. Внутри стало совсем душно, на висках выступил пот, а в носу щипало так, будто туда насыпали пепла.

Из коридора донёсся быстрый топот, кто-то возмущённо зашумел, дверь резко распахнулась.

— Кто там сжечь дом решил? Эй! — голос гремел, будто ведро воды по железу. В проёме возник Степан Игнатьевич: руки в боки, глаза сверкают, на губах жёсткая усмешка. — Что за чад, а? Ты что, доктор, печей не видывал?

— Я просто… не так поджёг, — пробормотал Артём, убирая газету и пряча взгляд. — Сейчас поправлю.

— Поправит он! — хмыкнул Степан, подступая ближе, оценивая бедлам в комнате с явным удовольствием. — Такие неумехи подозрительны, доктор. Уголь вон целый день лежал, а теперь дымит на весь этаж.

— Я не хотел…

— Конечно не хотел, — язвительно бросил Степан, не сводя с него взгляда. — Тут все не хотят. Пока потолок не загорится.

Запах гари стал плотнее, в комнате стало душно и тесно, словно сама печь наблюдала за их разговором, копя в себе злой, глухой жар. Артём вытер лоб рукавом, спички в пальцах дрожали, будто руки не слушались совсем. Тусклый свет лампы дрожал в дыму, и казалось, что за окном темнее, чем прежде.

Он постоял ещё с минуту, скрестив руки на груди, потом, буркнув что-то вроде «без прописки, без толку», развернулся и ушёл, шурша тапками по коридору. Дверь хлопнула за ним, и стало вдруг так тихо, что слышно было, как уголь трескается в печи.

«Вот гад, — мелькнуло у Артёма в голове, — уж точно донесёт».

Он ещё раз наклонился к печи, попробовал засунуть под уголь сложенную газету, но дым повалил в комнату ещё гуще, осел на потолке сизыми облаками. За стеной тут же раздался знакомый кашель — детский, сиплый, прерывистый. Катя.

— Проклятье… — Артём откинул дверцу печи, толкнул раму окна. Сразу хлынул морозный воздух, рот наполнился паром, а сквозняк потащил дым на улицу.

В коридоре вновь послышались шаги — теперь медленные, шаркающие, будто старый человек шёл, отмеряя время. В дверях показался Иван Петрович — в выцветшем халате, с керосиновой лампой, от которой дрожал свет по стенам.

— Эх, молодёжь, — сказал он, подёргивая носом, — всему вас учить надо, да всё сызнова.

— Я думал, уголь просто поджечь, — виновато пожал плечами Артём. — А он…