class="p1">— А он не дерево, — оборвал Иван Петрович. — Сначала дрова нужны, сухие щепки, а уж потом уголь. Где дрова?

— Нету, — вздохнул Артём, глядя на закопчённые стенки печи.

— Вот и чудно, — пробурчал старик, подходя ближе, — откуда ж он загорится, с потолка что ли?

Он наклонился, легко, будто привычным движением, вытащил из печи остатки обугленной газеты, щёлкнул языком и начал рыться в ящике у стены, где обычно хранились все ненужные обломки, которые годились на растопку. Лампа отбрасывала длинные тени, скользя по полу и по лицу Ивана Петровича, в котором читалась привычная усталость и терпеливая забота о чужих ошибках.

— Дай-ка, я покажу. Спички есть? — Иван Петрович протянул ладонь, привычно ожидая коробок.

— Да, — Артём сунул ему спички, а сам поднёс лампу ближе.

— Держи свет, — сказал Иван, опускаясь к печи, как к старой знакомой. — Вот, видишь, воздух нужен, не душить всё этим углём. Не затыкай, а дай дыхнуть.

Он аккуратно подул в топку, развёл остатки золы и щепок. Маленькое пламя вспыхнуло, трепеща на сквозняке, но тут же сникло — уголь зашипел, будто жаловался, но так и не разгорелся.

— Сырой, зараза, — покачал головой Иван. — Его бы просушить надо, а так толку мало.

— Я попробую завтра, — сказал Артём, поднимаясь. В голове шумело от дыма и усталости, за окном всё сильнее шумел ветер.

— Попробуй, — махнул рукой Иван Петрович. — А то замёрзнешь тут к утру, зуб на зуб не попадёт.

Старик уже собирался уходить, но вдруг заметил, как с края комода на пол соскользнула бумага — длинная тень легла через коврик.

— Что это у тебя? — спросил он, наклоняясь.

Артём резко шагнул вперёд, схватил фотографию, но Иван уже успел рассмотреть — на снимке светлое женское лицо, выцветшее платье, упрямый взгляд.

— Женщина, — тихо сказал он, не сводя взгляда с фотографии. — Лицо знакомое…

Иван Петрович всё ещё смотрел внимательно, глаза его сузились, словно он пытался вспомнить, где видел это лицо, или проверить, не врёт ли новый жилец.

— Просто фото. Нашёл на улице, — поспешил добавить Артём, пряча снимок за спину. Голос его прозвучал неуверенно, слишком поспешно, чтобы не выдать волнения.

— На улице? — переспросил Иван, подняв брови. — В такую погоду?

— Ну… да, — выдохнул Артём, стараясь говорить как можно буднично.

— Ага, — протянул старик, не отрывая взгляда, будто оставляя за собой право не верить. — Ладно. Не моё дело.

Он задержал взгляд ещё на секунду, как будто что-то хотел добавить, но только вздохнул, отвернулся и зашаркал к двери.

За стеной вновь раздался кашель — теперь сильнее, чем прежде, с надрывом, как будто сама ночь надсадно выдыхала где-то за досками. Тени на стене дрогнули, и воздух в комнате стал ещё холоднее, а Артём крепче сжал фотографию в руке.

— Это Катя, да? — спросил Артём, вслушиваясь в слабый голос из-за стены.

— Она, — кивнул Иван Петрович, и тень на его лице стала глубже. — Слабая. С осени мается. Мать её на фабрике, ночами почти не бывает.

— У неё, похоже, лёгкие, — негромко заметил Артём, глядя на дверь.

— Ты-то откуда знаешь? — Иван прищурился, будто не сразу решил, стоит ли верить.

— По кашлю слышно, — спокойно ответил Артём. — Сухой, с сипом.

Иван хмыкнул — не то скептически, не то с уважением, в этом звуке смешались усталость и привычка к плохим новостям.

— Много тут кашляющих, — глухо сказал он. — И не все доживают до весны.

Тишину прорезал слабый детский голос, приглушённый дверью:

— Дядя Артём…

Артём шагнул ближе к двери, в голосе его была мягкость, которой здесь никто не ожидал.

— Да?

— Это лекарство поможет? — спросила Катя, хрипло, почти неслышно, как будто слова могли раствориться в темноте.

Он на секунду оглянулся на Ивана, потом уверенно сказал:

— Должно помочь, Кать. Но только понемногу, хорошо? Не торопись.

— Хорошо, — ответила она, и тут же её голос перешёл в новый приступ кашля, сухого и прерывистого.

Иван тяжело вздохнул, глядя куда-то мимо, будто за эту ночь стало понятно — времени у каждого здесь куда меньше, чем хочется верить. За окном снег скребся по стеклу, а в коридоре было так тихо, что казалось, слышно, как в доме остывает воздух.

— Эх… не лезь пока, — тихо сказал Иван, почти шёпотом, будто боялся, что стены услышат лишнее. — Разберись сначала, кому можно помогать, а кого лучше не трогать.

— Что вы имеете в виду? — Артём поднял взгляд, в груди нарастало чувство тревоги, смешанное с растущим непониманием.

— Просто совет, — буркнул Иван, опускаясь снова к печи. — Здесь за всё спрашивают. Даже за добро.

Он подул на уголь, и пламя едва заметно ожило, тонкой язычком лизнуло края, подрагивая на сквозняке.

— Вот, видишь, понемногу пошло. Дым уйдёт, — сказал Иван и, кажется, впервые за этот вечер в его голосе промелькнуло что-то похожее на одобрение.

Артём кивнул, глядя, как тепло медленно пробирается сквозь стылый воздух. Казалось, что даже стены начали оттаивать, дыхание стало легче.

— Спасибо вам.

— Не мне, — отозвался Иван, почти не оборачиваясь. — Себе благодари, что жив пока.

Он уже собирался выйти, но, остановившись у двери, глухо добавил:

— И спрячь свои бумажки. Не всякому в глаза суй. Люди у нас любопытные.

Дверь за ним закрылась, воздух чуть сжался, будто вся комната прислушалась к шагам уходящего старика.

Артём остался один. В печи потрескивало маленькое, хрупкое пламя, отбрасывая по стенам тени. Он поднял фотографию с комода, поднёс к свету — лицо молодое, взгляд упрямый, но что-то смутно родное.

«Бабушка? Нет… она моложе…».

Он прижал фото к ладони, чувствуя ледяной, бумажный холод, будто сам кусочек времени выскользнул из чьей-то чужой памяти.

За стеной снова кашлянула Катя — звук глухой, из самого нутра, не дающий покоя. Из коридора послышался тихий, тягучий шёпот Степана — ни слов, ни смысла, но ощущение чужого взгляда не покидало.

«Он следит», — подумал Артём, сжимая фотографию крепче.

Пламя в печи тихо вздохнуло и затихло, оставив после себя только едва заметный тёплый след, растворившийся в ночной тишине.

Глава 12: Уроки быта от Ивана Петровича

Снег во дворе