смотрели на «шляпу», никто даже не перешептывался, как обычно. Я снова подошла к Варьке и к… этой. Моя копия сидела с очень прямой спиной и жадно смотрела на доску. Подруга что-то рисовала на полях тетрадки. Тоже шляпу. С ума они тут все посходили, что ли? Я подошла сзади, схватила Варьку за плечи и начала трясти. Александровская как-то очень ловко вывернулась, поежилась и посмотрела в сторону окна, будто пыталась понять, откуда дует. Автоматически передернула плечами еще пару раз, уже сама. «Варя! – закричала я. – Варька, очнись! Если это розыгрыш такой, не смешно!» Варька поморщилась, как от головной боли. Девочка с моим лицом вдруг оторвала взгляд от доски и снова посмотрела прямо на меня, глаза в глаза. И… виновато улыбнулась. Словно извинялась за что-то или говорила: «Ну вот так, такие дела». И тут же снова уставилась на учительские наскальные рисунки.

Я оставила Варьку в покое и рванула к доске. Ну хорошо же! Сейчас я им… Схватила тряпку и быстрым движением стерла дурацкую шляпу. Да знаю я, что это удав, съевший слона, – мне все равно! Швырнула тряпку себе под ноги.

Кусок белой ткани лежал на полу. Рисунок как ни в чем ни бывало красовался на доске. Урок шел своим чередом. Мне стало нехорошо.

Ольга Евгеньевна с удивлением посмотрела на упавшую тряпку, встала из-за своего стола, подняла ее. Она осталась стоять посреди класса. И все время что-то говорила и говорила. Теперь я не разбирала ни слова – совершенно не могла сосредоточиться. Ольга Евгеньевна раздражала меня больше всех. Прикол, конечно, дурацкий, но ладно эти – мелкие, что с них взять. Обиделись вчера и устроили дурацкий бойкот. А она учитель! Вот уж от кого я не ожидала. Но рисунок… И рюкзак из веток… Кстати, где они, эти ветки? Должны ведь на полу валяться, а нет их! Пусто под партой. И эта… С моим лицом и в моей одежде… Мне показалось, что я смотрю на мир откуда-то изнутри, с обратной стороны реальности. В какую-то случайную дырочку, которой и быть не должно. Вроде той, что у меня в кармане куртки. Я смотрю, а меня никто не видит… Я сглотнула. Ольга Евгеньевна стояла в паре шагов от меня. «Если я пройду насквозь, все это окажется просто сном», – загадала я. И врезалась во что-то твердое, не похожее на обычное человеческое тело. Ольга Евгеньевна поежилась точно так же, как Варька недавно.

А я закричала на весь класс.

Глава девятая,

в которой много бегают и мало чего понимают

Аня

Не помню, как выбежала из школы. Не помню, как проскочила сквозь колючую изгородь из злобного шиповника. Вообще ничего не помню. Какое-то время я просто неслась вперед, пытаясь убежать от всего этого бреда. Потом выдохлась и еще с полчаса тупо сидела на лавочке и глядела в одну точку перед собой. Думать не получалось. Поэтому я встала и снова пошла. На ходу у меня голова лучше соображает.

Я бродила по городу и рассматривала людей. Раньше я часто мечтала о таком – стать невидимой, ходить и смотреть, наблюдать. Люди почему-то ужасно стесняются, если долго на них смотришь. Кто-то злится, у кого-то все из рук валится, и он тоже злится. А если ты невидимка, ты можешь наблюдать бесконечно. А потом записывать. И вот я наблюдаю. Правда, записывать мне теперь некуда и незачем. Я больше не чувствую себя писателем. Теперь я – просто персонаж, запертый внутри чужого сюжета, и мне тут совершенно не нравится.

Но на людей все-таки смотрю внимательно. По привычке.

Вот идет женщина, ей грустно. Она идет и смотрит куда-то внутрь себя и совершенно не видит весны снаружи. Девочка на велосипеде тоже думает о чем-то своем, а надо бы о дороге. Ага, чуть не врезалась в высоченного кудрявого курьера на самокате. Курьер ругается, девочка уезжает, испуганно оглядываясь. Опять вперед не смотрит. Три странно одетые тетки толкутся возле входа в магазин. Быстро заглядывают в сумки к покупателям. Люди несут домой фрукты, овощи, хлеб, молоко. При виде бутылок с молоком тетки всякий раз оживляются и… бодро вытягивают их из сумок. Люди не обращают на воровок никакого внимания. Не замечают, что их толкают, задерживая у входа, не замечают, что в их покупках бесцеремонно роются. Не чувствуют, кажется, даже того, что сумки резко становятся легче. Просто перехватывают обчищенную авоську поудобнее и идут дальше.

Я стояла и смотрела на этот спектакль не мигая. Ерунда какая-то. Ну, допустим, тетки – какие-нибудь цыганки и владеют хитроумным гипнозом. Но почему молоко? Я бы уж кошельки тогда вытаскивала, что ли… От этой мысли стало не по себе. Гадость какая в голову пришла! Одна из теток – в старомодном вечернем платье – вдруг обернулась и посмотрела прямо на меня. За эти несколько часов я почти привыкла к тому, что меня больше нет. Последней, кто обращал на меня внимание, была эта девчонка, укравшая мое лицо. И всё. Теперь никто меня не видит и не слышит. Хоть кричи посреди улицы, хоть голой ходи. А эта тетка смотрит и улыбается.

Неожиданно тетка подмигнула мне.

– Не нужны нам их кошельки, – весело сообщила она, легко перекрикивая уличный шум, и сунула в руки подельнице очередную бутылку, выхваченную из рюкзака зазевавшегося парня.

Парень мотнул головой, ловко поправил лямки опустевшего рюкзака и пошел себе дальше. Я ошалело переводила глаза с воровок на окружающих. Покупатели, продавцы, охрана супермаркета… Вон даже полицейский мимо идет. «Неужели их тоже никто не видит?» – наконец догадалась я.

Высоченная тетка в синем спортивном костюме и красной шляпе с вуалью прижимала к себе уже штук десять бутылок и даже подбородком их придерживала, словно нюхала. Так Варькина мама прижимает к себе очередную охапку цветов, подаренных на очередной презентации. В отличие от многих покупателей, невидимые воровки пакетами или тележками не обзавелись – упущение, однако.

Уйти бы – все это было как-то странно и неприятно. Но почему-то очень интересно. А еще… одна из этих теток точно меня видела. И слышала. Даже слишком хорошо слышала – ответила на слова, которые я и не собиралась произносить вслух. Попыталась что-то объяснить. Наверное, все-таки нужно подойти и поговорить… Я сделала шаг вперед. Но общительная тетка уже отвернулась к подругам, теперь она брала бутылки из рук той, что держала молочный «букет», и складывала… Я моргнула. Потом еще раз. Картинка оставалась по-прежнему четкой и жуткой.