ничего – просто из пустоты! – создать целую вселенную. А могут – скандал. Я привыкла. В конце концов, большие вселенные стоят мелких скандалов.

Но в воскресенье произошло такое… В общем, Анька, кажется, совсем свихнулась.

Уроков в этот день, конечно, не было, но в школу идти все равно пришлось: Юлечка… Юлия Анатольевна попросила прийти всех, кто участвует в концерте к последнему звонку. Хотела проверить, как мы готовимся. От нас с Анькой обычно ничего не нужно. Мы не танцуем, не поем, речей не произносим. Но в этом году классная предложила Аньке написать стихотворение про школу, а мне… Мне сказала, что я вообще никак не участвую в жизни класса и пора это исправлять. Короче, теперь я должна буду читать это стихотворение со сцены! А я у доски-то отвечать боюсь до смерти. А тут сцена. Отвертеться не получилось. Зато я зачем-то ляпнула про маму. Ну про то, что она писатель. Вообще-то я пыталась объяснить, что бывают люди публичные, такие, которым нравятся все эти выступления и прочая суета, а бываю я… Но Юлия Анатольевна из всей моей пламенной речи услышала только одно: «мама-писатель». И страшно обрадовалась. Как «задействовать» маму «в жизни класса», она еще не придумала, но придумает обязательно. А у нас ведь почти три года получалось делать так, чтобы маму всякой школьной ерундой не отвлекали. На родительские собрания отец ходил. А в этом году даже ТетьИнга пару раз. Кажется, Юлия Анатольевна думает, что ТетьИнга – это и есть моя мама. Так все хорошо было… И нá тебе! Короче, полное фиаско.

Но за Аньку я радовалась. Она, конечно, для виду повздыхала: проходу, мол, не дают со своими просьбами – «напиши то, напиши сё». Но видно было, что ей приятно. Вот я и говорю: есть люди, которые любят внимание. И это здорово! Чем больше таких – ярких и публичных – людей вокруг, тем меньше трогают остальных – нас. Я вот восхищаюсь мамой и Анькой. Они талантливые, смелые, харизматичные. Но быть такой, как они, совсем не хочу! Мне просто нравится им помогать, находиться рядом, читать, слушать… Зачем мне на какую-то сцену? Там и без меня не протолкнуться… Но кого бы это еще волновало? Выступать на последнем звонке все равно мне.

Ну вот. Короче, пришли мы в воскресенье к Юлии Анатольевне. Анька по дороге такая веселая была, довольная. Прямо как раньше. Я даже подумала: может, она и правда, без шуток, из-за этого задания со стихотворением про школу злилась? Ну или расстраивалась, что не получается ничего? А теперь получилось, и Анька снова будет доброй и веселой.

Веселой она была, а вот доброй – нет. Растолкала всех в очереди к кабинету… Юлечка решила не сразу со всем классом разговаривать, а поодиночке, так, типа, душевнее. И душнее… Отличная идея для теплого, почти летнего, выходного дня (сарказм). Ну, народ выстроился в холле таким длинным хвостом, стоит ждет. А Анька решила, что вот лично мы ждать и стоять в очереди не будем, всех распихала – и сразу в кабинет. И меня, главное, за собой тащит. Я чуть со стыда не сгорела. Люди ведь раньше пришли, им тоже на воздух хочется… Но Гусеву не переубедишь, когда она такая…

А дальше… Дальше еще хуже было. Юлии Анатольевне Анькин стишок не понравился. Она, конечно, не так сказала. Сказала что-то типа «ну ничего страшного, бывает». «Варина мама напишет», – сказала. Причем таким уверенным тоном, как будто она с моей мамой уже обо всем договорилась! Тут я второй раз за это утро попыталась от стыда сгореть. Анька на меня зыркнула, потом на Юлию Анатольевну, прошипела что-то и как выскочит из кабинета. Я – за ней. А она… прямо в коридоре на меня наорала. Вообще ни за что! При всех. А потом еще и на Ирку с Динарой. И блокнотом в них швырнула. Хорошо хоть не попала ни в кого. Я совсем не знала, что делать. То ли за ней бежать – успокаивать, то ли самой обидеться и разреветься. Подобрала блокнот, перед девчонками извинилась и домой пошла. Мне еще маме как-то объяснять, что от нее теперь какой-то дурацкий стишок к последнему звонку ждут. А мама моя, между прочим, не поэт, а прозаик! Но Юлии Анатольевне разве объяснишь? У нее все просто: писать умеет? – пусть пишет. Никто ничего не слушает… Все только говорят и говорят. А потом обижаются.

* * *

Весь оставшийся день мы с Гусевой не виделись и даже не переписывались. Я сначала хотела ей написать, а потом закрутилась как-то. Убраться надо было, обед приготовить. А потом мама от работы оторвалась, и я ей про Юлечкино «задание» рассказала. Если честно, я сама хотела что-нибудь написать, чтобы маму не дергать. Но кого я обманываю – у меня в жизни ничего приличного не получится. А Юлии Анатольевне вон даже Анькино стихотворение не понравилось. А у Аньки – талант… В общем, пришлось маме рассказывать. Она так смеялась! «Ерунда, – говорит, – мне и правда несложно! Вместе придумаем что-нибудь». Она, конечно, уже завтра про обещание забудет, но мне все равно как-то легче стало, спокойнее. С Анькой бы еще помириться…

Но вечером ТетьИнга в гости позвала. Сказала, что Чижик скучает. Я-то понимаю, что она имела в виду: «скучает папа», но виду не подаю. Я еще не решила, как теперь к отцу относиться. А Чижика просто люблю, безо всяких сложностей. И он меня любит – правда скучает, когда я долго не приезжаю. Так что в тот день я почти до ночи у них тусовалась, мы даже по магазинам ходили все вместе и в парке гуляли.

В понедельник Анька за мной не зашла. Мне почему-то так обидно стало, и я тоже решила ее игнорировать – ничего не писать и не спрашивать. Пошла в школу одна. Сто лет уже в одиночку по этой дороге не ходила. Даже забавно было пройтись в тишине.

Первые два урока Гусева прогуляла. Я уже после первого забеспокоилась. А вдруг она заболела или случилось что-нибудь? А я тут со своими обидками детсадовскими… Решила, что на большой перемене обязательно ей напишу. Как-нибудь, как будто ничего не случилось.

Но Анька пришла на третий урок, на литературу. Опоздала, правда. Хотя Ольга Евгеньевна за опоздания не ругает. Она раньше в институте работала и в школу принесла прикольное правило: опаздываешь – проходи на свое место тихо-тихо. Никаких тебе разборок ненужных и