вранья лишнего. А уроки Ольги Евгеньевны по собственной воле вообще никто не прогуливает, на них всегда интересно. Даже тому, кто совсем не гуманитарий и от слова «литература» раньше только чесаться начинал.

Вот и тогда были, кажется, все. Кроме Аньки. А потом и она явилась. Я так обрадовалась! Сижу улыбаюсь ей, как дура. Как будто она и правда заболела, потом вдруг чудом вылечилась и вот наконец пришла. А она, как и положено, тихонько к нашей парте прошмыгнула, села рядом, а на меня даже не смотрит по-человечески. Учебник зачем-то вынула и на парту аккуратненько так положила, как пятиклашка. Сидит, на доску таращится, не моргает. Нет, Ольга Евгеньевна, конечно, интересное рассказывала и картинки на доске рисовала даже. Но только мы с Анькой «Маленького принца» сто раз читали и с Ольгой Евгеньевной еще в прошлом году после уроков книгу вдоль и поперек обсудили – у нас что-то вроде неофициального кружка по литературе. И вот сейчас литераторша всему классу – по программе – рассказывала все то, что уже говорила нам. Интересно, конечно. Но не так, чтобы рот разинуть и конспектировать. А Анька именно конспектировала. И даже слона, проглоченного удавом, перерисовала. Чего из вредности не сделаешь! Я сразу все поняла. Это она так демонстрирует, что со мной общаться не хочет. Так не хочет, что аж в зубрилки записалась. А что я ей сделала? Вообще-то, это она на меня при всех накричала ни за что. И даже не поинтересовалась, как я буду с этим дурацким заданием выкручиваться! Нет, я все понимаю, ей обидно было. Но ведь не я же ее обидела…

Я сидела, уставившись на доску, и очень старалась не плакать. Вот еще! И шляпу-удава тоже нарисовала, два раза. Рисование от всяких мыслей отлично отвлекает – Анька меня и научила. Вид у меня, наверное, тоже был очень правильный и заинтересованный. А внутри… Внутри мне так плохо было! Так плохо, что аж трясло! Казалось, что я не в знакомом уютном классе сижу, а где-то на безлюдной остановке. Зимой. И вокруг свищет ледяной ветер. Я правда – физически – чувствовала этот холод! Так бывает, когда заболеваешь. Вот лучше бы я заболела тогда.

Как только прозвенел звонок, Гусева аккуратно собрала учебник, тетрадку и ручку, прижала все это к груди – куда ее рюкзак делся, спрашивается? – и вышла из класса. На меня даже не глянула. Ну и пусть! И ладно! Что это за подруга такая, в конце концов, которой вечно не угодишь! Знает ведь, что хуже игнора для меня пакости не придумаешь.

Но дальше было хуже. На алгебре она снова сидела со мной. Я даже удивилась, почему не отсядет, раз так показательно меня презирает? Но Анька никуда не отсаживалась. Спину держала прямо, как будто у нее там швабра привязана, с интересом слушала все, что говорит учительница, безостановочно строчила в тетрадке, чуть ли не дословно записывая объяснения. Когда только выучилась так быстро писать? На парте перед ней снова лежал учебник, на этот раз по алгебре. Рюкзака под столом я так и не увидела. Волшебный он у нее, что ли, – невидимый и бездонный? Анька вообще все меньше раздражала и все больше пугала. Какая-то она слишком правильная… Какая-то она – не она.

На большой перемене она мне улыбнулась. Вежливо так, дружелюбно. Ну если бы нам очень нужно было разыграть дружбу на сцене. Улыбнулась, тут же отвернулась и куда-то пошла. По прежнему без рюкзака, прижимая учебник и тетрадь к груди. Я так от этой сцены обалдела, что даже не сообразила сразу окликнуть ее. Просто постояла несколько секунд возле парты и молча пошла следом. А Гусева двигала в столовую. Нет, честно! Моя Анька Гусева, которая с пятого класса в нашей столовой вообще не ест, «невкусно», говорит. Я шла за ней и ничего не понимала… Я-то в столовой отлично ем, меня все устраивает. Поэтому и сейчас дождалась своей очереди на раздаче и уселась с подносом за свободный стол. Анька тоже сидела одна, но я к ней подсаживаться не стала. И так аппетит напрочь отбило, а рядом с ней я бы точно есть не смогла. Но в ее сторону я все-таки посматривала и видела, как она допивает какао, аккуратно ставит пустые тарелки и чашку обратно на поднос, несет его к тележке для грязной посуды… В этот момент я точно поняла, что подруга сошла с ума. Нет, она не издевается надо мной и не демонстрирует обиду. От обиды ненавистную гречку с подливкой не едят, какао с пенкой не запивают.

Я залпом осушила свою кружку и задумалась. Точно нужно что-то делать. Вопрос – что? Подойти и напрямую спросить: «А не стукнулась ли ты головой на выходных?» Продолжать следить за ней до конца дня? Позвонить ее родителям? Одна идея хуже другой…

* * *

Оставшиеся три урока были каким-то тихим кошмаром. Гусева все так же доставала откуда-то из воздуха эти свои учебники, ровненько выкладывала их на парту, аккуратно и невероятно быстро записывала в одну и ту же толстенную тетрадь все, что говорили учителя. Иногда, чувствуя мой взгляд, она поворачивалась ко мне и улыбалась. Точно так же, как в первый раз, максимально дружеской теплой улыбкой, от которой мороз по коже шел. Я тоже почему-то растягивала губы в подобии улыбки. То ли обидеть ее боялась, то ли просто – боялась ее. К доске в этот день ни ее, ни меня, к счастью, не вызывали. Одноклассники нас тоже игнорировали. Хотя чему я удивляюсь? После Анькиной вчерашней выходки бойкот – это меньшее, что мы заслужили.

После шестого урока в коридорах стояло радостное гудение – наконец можно бежать на улицу! Кто-то собирался компанией в кино, кто-то обсуждал планы на вечер. Анька еще раз дежурно мне улыбнулась и пошла к лестнице. То есть сейчас она просто-напросто уйдет домой, а я так ничего и не пойму? Я даже не знала, хочу я что-то понимать или нет. Просто на автомате догнала ее и схватила за плечо.

– Ань! Нам поговорить нужно, – услышала я свой голос как будто со стороны.

Аня послушно остановилась и со своей жуткой приветливой улыбкой уставилась на меня.

Моя рука все еще была у нее на плече. И что-то с этим плечом было не так. Я не выдержала и как следует тряхнула подругу. Самым кошмарным было то, что она совершенно не сопротивлялась. Как тряпичная кукла. И плечи…