своих решениях и Конституционный Суд РФ, подчеркивая, что любое преступление, а равно наказание за его совершение должны быть четко определены в законе, причем таким образом, чтобы исходя из текста соответствующей нормы в случае необходимости с помощью толкования данного ей судами, каждый мог предвидеть уголовно-правовые последствия своих действий (бездействия) (например, постановления от 27.05.2008 № 8-П, от 13.07.2010 № 15-П и др.).

О несоблюдении данного правила законодательной техники свидетельствуют, например, нормы, в которых законодатель использует преимущественно оценочные, в том числе юридически неопределенные термины. Например, в ч. 4 ст. 210 и ст. 2101 УК в качестве субъекта преступления законодатель называет лицо, занимающее высшее положение в преступной иерархии. Категории «высшее положение», «преступная иерархия» еще совсем недавно употреблялись только криминологами для характеристики личности отдельных категорий субъектов преступлений. Более того, законодатель регламентировал ответственность таких лиц не только за факт совершения ими общественно опасного деяния (ч. 4 ст. 210 УК), но и за занятие такого положения (ст. 2101 УК).

Во-первых, данное законодательное решение фактически возродило теорию «опасного состояния личности», когда доминирующее значение в оценке общественной опасности отводится не деянию, а личности[40].

Во-вторых, законодатель породил сложности при квалификации данных преступлений, обусловленные отсутствием нормативной правовой базы, содержащей правовой инструментарий, определяющий законы воровского мира, разъясняющий особенности преступной иерархии, характеризующий особенности толкования криминальных татуировок и т. д.[41]

Другой пример законодательных новелл связан с цифровизацией общественных отношений и ростом преступлений, совершаемых с использованием информационно-телекоммуникационных технологий. Нормотворческие решения, как правило, сводятся к усилению ответственности за совершение деяний в цифровом пространстве или с использованием цифровых технологий. При этом не во всех случаях это согласовано с реальными потребностями общества, а в некоторых случаях происходит необоснованное дублирование признаков. Например, в ч. 11 ст. 2581 и ч. 2 ст. 2601 УК, законодатель предусмотрел ответственность за соответствующие деяния, совершенные с использованием СМИ либо электронных или информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети «Интернет», а в п. «б» ч. 2 ст. 2581 и п. «б» ч. 3 ст. 2601 УК – за совершение этих же деяний с публичной демонстрацией, в том числе в СМИ или информационно-телекоммуникационных сетях (включая сеть «Интернет»). В названных случаях возникает сложность в разграничении этих признаков. Это приводит к тому, что правоприменитель в идентичных ситуациях квалифицирует деяние по разным частям нормы. Как следствие, нарушение принципа справедливости, тем более что законодатель увидел разницу в степени общественной опасности данных признаков и поэтому описанные в ч. 11 ст. 2581 и ч. 2 ст. 2601 УК преступления относятся к категории средней тяжести (до 5 лет лишения свободы), а в п. «б» ч. 2 ст. 2581 и п. «б» ч. 3 ст. 2601 УК – тяжкого (до 6 лет лишения свободы). Что интересно, добавление иных квалифицирующих признаков к названным (таких как совершение этих же деяний с использованием служебного положения, в соучастии) увеличивает степень общественной опасности деяний, описанных в ч. 11 ст. 2581 и ч. 2 ст. 2601 УК, что также вызывает вопросы.

Не может законодатель до конца определиться и с терминологией, в связи с чем в одних нормах такой признак формулируется, как «с использованием информационно-телекоммуникационных сетей, включая сеть “Интернет”», в отдельных составах – совершенные «через … электронные, информационно-телекоммуникационные сети (включая сеть “Интернет”)» (ст. 1853) или «с использованием … электронных или информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе сети “Интернет”» (ст. 2052, п. «б» ч. 2 ст. 2281, ч. 11 ст. 2581, ч. 2 ст. 280, п. «в» ч. 2 ст. 2804), либо «с публичной демонстрацией, в том числе в … информационно-телекоммуникационных сетях (включая сеть “Интернет”)» (п. «г» ч. 2 ст. 245, п. «б» ч. 2 ст. 2581, п. «б» ч. 3 ст. 2601). Использование разной терминологии предполагает не идентичность в ее толковании, но фактически указанные выше термины в настоящее время понимаются одинаково.

Множество вопросов возникает и в оценке общественной опасности различных преступлений, в частности, коррупционной и террористической направленности, что сказывается на пенализации соответствующих деяний.

И этот перечень можно продолжать.

Итак, качество действующего уголовного закона и практика его применения свидетельствует о том, что современная уголовно-правовая политика потеряла свою системность. Как известно, основной целью уголовно-правовой политики является выработка наиболее оптимальных, эффективных механизмов защиты личности, общества и государства от посягательств, расцениваемых уголовным законом в качестве преступлений.

Исходя из этого можно утверждать, что уголовно-правовая политика (как и любая правовая политика государства) должна быть, во-первых, научно обоснованной; во-вторых, криминологически и социально обусловленной; в-третьих, последовательной; в-четвертых, системной[42]. Только при соблюдении данных условий можно выработать качественный уголовный закон, способный эффективно защищать объекты уголовно-правовой охраны от преступных посягательств.

Позитивное стимулирование правопослушного поведения осужденных как важная задача уголовно-исполнительной политики России

С.Л. Бабаян,

профессор кафедры уголовного права Российского государственного университета правосудия, ведущий научный сотрудник ФКУ НИИ ФСИН России, доктор юридических наук, доцент

Гуманизация исполнения и отбывания уголовных наказаний, подразумевающая позитивное стимулирование правопослушного поведения осужденных путем улучшения условий содержания осужденных, досрочного освобождения, можно отнести к одному из важных направлений уголовно-исполнительной политики России. Данная гуманизация способствует повышению гарантий соблюдения субъективных прав и законных интересов осужденных в соответствии с международными стандартами.

Известно, что одним из важных средств позитивного стимулирования правопослушного поведения является применение к осужденным мер поощрения, поощрительных норм и институтов. В отношении условно осужденных также применяется поощрительная норма в виде отмены условного осуждения и снятия судимости. Однако эта поощрительная норма применяется с некоторыми ограничениями. Так, в п. 12 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации (далее – ППВС РФ) от 20.12.2011 № 21 «О практике применения судами законодательства об исполнении приговора» отмечено, что данная поощрительная норма может быть применена также к условно осужденному, которому назначен дополнительный вид наказания, но только после отбытия им дополнительного наказания[43]. В п. 63 ППВС РФ от 22.12.2015 № 58 «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» также сказано о том, что по смыслу ч. 1 ст. 74 УК РФ условное осуждение может быть отменено со снятием с осужденного судимости по истечении не менее половины установленного испытательного срока и лишь после отбытия им дополнительного наказания[44].

Проведенные в 2021 г. в НИИ ФСИН России исследования свидетельствуют о том, что 73,2 % сотрудников уголовно-исполнительных инспекций (далее – УИИ) считают возможным предусмотреть в ч. 1 ст. 74 УК РФ норму о том, что лица, осужденные условно, могут быть полностью освобождены от отбывания и дополнительного вида наказания, если своим поведением они доказали свое исправление[45]. Данная мера как средство предупреждения повторных преступлений позволяет уравнивать в правовом статусе условно осужденных, имеющих дополнительное наказание, так и не имеющих его.

В то же время неприменение к условно осужденным, которым назначен дополнительный вид наказания, нормы об отмене условного осуждения и снятия судимости не соответствует принципу уголовно-исполнительного законодательства в виде рационального применения мер принуждения, средств исправления осужденных и стимулирования их