Гаоцзюнь вел себя так, будто ответил на все вопросы, – и так всегда. Выглядит серьезно, однако доверять ему нельзя.

Бросив взгляд на Шоусюэ, он чуть наклонился к ней. От того, что лицо Гаоцзюня приблизилось к ней, девушка шагнула было назад, но остановилась, потому что он лишь тихо сказал, явно не желая, чтобы их подслушали:

– Если узнаешь, хлопот не оберешься.

– У меня уже хлопот полон рот.

– А сережку нашел не я.

Она взглянула ему в глаза.

– А кто же?

– Мой шпион на женской половине дворца.

– Шпион…

– Тот, кто обронил ее, возможно, стал свидетелем одного заговора. Это мне очень поможет.

– Повелитель! – подал голос Вэй Цин. – Не стоит ей так много рассказывать.

Гаоцзюнь взглядом приказал слуге замолчать.

Заговор? Тот, кто обронил сережку, – свидетель? Шоусюэ нахмурилась.

– Так вот к чему столько усилий. Вовсе не ради призрака… – Значит, «мне жаль ее» – это тоже ложь?

Гаоцзюнь сказал, не меняясь в лице:

– Я уже ответил на твои вопросы.

И зашагал вперед. Шоусюэ осталась стоять на месте, глядя ему в спину. «Ты не можешь ее спасти?» Девушка вспомнила слова Гаоцзюня, и морщины на лбу разгладились. Ведь если нужно всего лишь найти того, кто обронил серьгу, то можно было обойтись без этой просьбы…

На этом мысли Шоусюэ застопорились. В чем же дело? Значит, Гаоцзюнь все еще не сказал ей всей правды… Шоусюэ прекратила глазеть на уходящего в сторону галереи правителя и зашагала вслед.

– Стой! – окликнула она его.

Гаоцзюнь обернулся.

– Я еще не закончила.

Она подошла ближе.

– Если ты о сережке…

– Не о ней, – перебила она Гаоцзюня.

Ей нужно было кое-что выяснить. Нельзя было этого так оставлять.

Гаоцзюнь некоторое время посмотрел на Шоусюэ, потом подал знак Вэй Цину. Тот нерешительно взглянул на девушку, но затем, поклонившись, отошел от хозяина. Гаоцзюнь направился к пруду. Вечер был безветренный, и черная гладь пруда отражала лунный лик.

– Почему ты не отвечаешь мне? Я не понимаю твои замыслы!

Остановившись у воды, Шоусюэ посмотрела на Гаоцзюня. Девушка не понимала, почему он делает вид, что не знает, кто она такая. О чем правитель все-таки думает? Эта мысль мучила ее постоянно.

Посмотрев на Шоусюэ сверху вниз, Гаоцзюнь заговорил:

– Мне нет никакой выгоды раскрывать твое происхождение.

Его голос звучал тихо и невозмутимо. Правитель был подобен слабым лучам зимнего солнца. Ничто не выдавало его чувства.

– Напротив, мне это будет невыгодно. Если тебя казнят, я потеряю госпожу Ворону, а народ будет хулить меня за жестокость.

Гаоцзюнь посмотрел на поверхность пруда.

– Мой дед убил слишком многих. Как только он занял трон, то испугался. Его недоверчивость росла с возрастом, он стал подозревать всех вокруг в желании отобрать у него престол и уничтожил даже своих сыновей. – Дед Гаоцзюня казнил двоих принцев по обвинению в измене. – У меня нет причин убивать тебя. Конечно, если ты сама не замышляешь убить меня.

Правитель перевел взгляд на Шоусюэ.

– Не замышляю, – ответила она, и Гаоцзюнь пристально посмотрел ей в глаза, словно пытаясь удостовериться в истинности этих слов.

– В тебе нет ко мне ненависти? Или к моим деду и отцу?

Шоусюэ отвела глаза. Холодный блеск лунного света падал на воду.

– Не знаю. Я никогда не испытывала ненависти к людям. Если кого и ненавидела, то саму себя.

Гаоцзюнь нахмурился.

– Почему?

– Я бросила мать. Когда ее схватили, я свернулась в клубок и затаила дыхание. Чтобы меня не нашли.

«…Чтобы спастись самой».

– Я позволила ей погибнуть, – пробормотала Шоусюэ, глядя на отражавшуюся в пруду луну.

Именно эта мысль мучила девушку, разрывая на куски ее сердце. Она бросила мать и спаслась одна, она слышала крики, но лишь закрыла уши и дрожала. Лишь молилась, чтобы эти ужасные мгновения скорее миновали. И глупо надеялась, что, если она переживет эти минуты, все станет по-прежнему.

Когда она увидела голову матери, ее сердце разорвалось от отчаяния. Ну почему она оставила мать? Неужели она не могла тогда выбежать из укрытия?

В сердце Шоусюэ оставалась дыра, которую ничем было не заполнить.

– Ты говоришь, что не убьешь меня, ибо нет тебе в этом выгоды. Однако напротив, может прийти время, когда тебе это станет выгодно, и тогда ты убьешь меня? Впрочем, мне нет в этом заботы, – бросила она и развернулась, чтобы уйти.

– Шоусюэ!

Гаоцзюнь впервые назвал ее по имени, и его звучание странным образом тихо и нежно коснулось сердца Шоусюэ. Девушка обернулась. Гаоцзюнь снял одну из подвесок, украшающих его пояс, и протянул ей.

– Что это? – непонимающе нахмурилась Шоусюэ.

Гаоцзюнь взял ее за руку и положил украшение на ладонь девушки. Это была маленькая янтарная подвеска в форме рыбки.

– Это тебе. Как знак моего обещания. Носи.

– Какого обещания?

– Обещания не убивать тебя.

Шоусюэ переводила взгляд с рыбки на Гаоцзюня. Его глаза были глубокого черного цвета, прозрачные, словно источник. Почему-то Шоусюэ почувствовала, что не может смотреть в эти глаза, и отвела взгляд.

– Не надо. Если решат, что я это украла, хлопот не оберешься.

Шоусюэ протянула рыбку на ладони хозяину, но тот не взял украшения и отвернулся от девушки.

– Стой!

Шоусюэ пошла за ним, и он обернулся.

– Шоусюэ, я такой же.

– Что?

– Я тоже позволил своей матери умереть, – бесстрастно произнес Гаоцзюнь.

Его глаза сейчас были такими черными, будто могли впитать даже тьму, – черными и пустыми. Шоусюэ поняла, что в его сердце тоже есть дыра, которую ничем не заполнишь.

В спину удаляющемуся Гаоцзюню светила луна. Лунные лучи безмолвно падали на янтарную рыбку на ладони Шоусюэ.

Матери не стало, когда Гаоцзюню было десять. В то время она постоянно хандрила, и Гаоцзюнь часто ее навещал. А хандрила она из-за того, что над ней издевалась тогда еще не вдовствующая, а просто императрица.

Даже когда Гаоцзюнь удостоился сана наследника, мать осталась в статусе наложницы. Причина заключалась в том, что у нее была слабая поддержка. И то, что Гаоцзюнь стал наследником, тоже было связано со слабостью стоявших за его матерью сил. Собственный сын императрицы умер во младенчестве. Так что Гаоцзюнь, у которого не было родных со стороны матери, обладавших властью и способных выйти вперед, ее вполне устраивал.

Робкий император, ненавидевший свары и предпочитавший ни во что не вмешиваться, боялся супруги и ее родни, поэтому не пытался защищать мать Гаоцзюня, оставив женщину на волю победительницы. Видимо, он считал, что той вскоре просто наскучит издеваться. Он не понимал, какую душевную боль может