они оба ждали, что кто-то из-за угла скажет за них последнее слово. Потом Борис наклонился чуть ближе, голос его стал почти неслышным:

— И ещё, слушай… держись подальше от Екатерины Львовны.

Феликс нахмурился, непроизвольно.

— Почему?

— Потому что с ней дружить — всё равно что сдать себя лично, — шёпот Бориса был чётким, каждое слово звенело, как медная монета о кафель. — Её люди… вся эта «техническая интеллигенция», как они себя называют… Вечерами собираются, обсуждают “будущее науки”. Один уже пропал. Остальные на очереди, понимаешь?

— Она… не похожа на врага, — попытался возразить Феликс, но голос его звучал слабо, неубедительно.

— А кто похож? — Борис глухо отрезал. — В тридцать восьмом никто не похож. Сегодня смеётся, завтра исчез. Я тебе сказал — держись подальше. От неё сейчас шарахаются, как от чумы.

Феликс хотел что-то сказать — оправдаться, спросить, уцепиться хоть за что-то живое, человеческое, — но тут заметил у выхода фигуру: мужчина в тёмном пальто, неподвижный, неестественно прямой, будто манекен из витрины. Лица не видно — только затылок, скошенные плечи. Он вроде бы рассматривал стенд с объявлениями, но слишком долго, слишком выжидательно.

Сердце сжалось, ладони вспотели. Феликс сжал кулаки, заставил себя не оглядываться.

— Не смотри резко, — почти не шевеля губами, прошептал он. — У выхода… видишь его?

Борис едва заметно повернул голову, взгляд — короткий, внимательный. Черты лица сразу окаменели.

— Вижу.

— Он… тот самый?

— Не знаю, — Борис выдохнул едва слышно. — Сейчас это не имеет значения. Любой может оказаться им.

У Феликса будто затрещали стёкла внутри головы: каждое слово становилось не просто страхом, а частью нового, холодного мира. В висках глухо застучало.

«Любой может оказаться им…» — повторилось в сознании, и от этих слов стало вдруг очень одиноко.

Борис выпрямился, поднял воротник — и теперь лицо его было совсем чужое, настороженное, будто он сам уже стал частью теней:

— Ладно, не показывай виду. Сейчас разойдёмся. Ты — через коридор, я — по лестнице. Встретимся у морга. Завтра вечером.

— У морга?

— Там никто не ходит, — твёрдо сказал Борис. — И не вздумай никому ни слова. Даже Марии. Особенно ей. Понял?

Феликс кивнул — коротко, будто подписал себе приговор.

— Понял.

— Вот и хорошо, — Борис на миг почти улыбнулся, но в глазах ничего не изменилось. — Держись, Феликс. Тут главное — не верить в совпадения.

Он шагнул вдоль стены, растворился в полумраке, оставив после себя лёгкий запах табака и остывающей тревоги.

Феликс остался один, делая вид, будто ищет что-то в кармане халата. Фигура у выхода по-прежнему не двигалась — всё такое же ощущение, что её поставили здесь на пост, как чёрную фигуру из шахмат, которой не положено жить, только смотреть.

Лампа под потолком мигнула, и на секунду ему показалось, что этот человек глядит прямо на него — даже сквозь стены, сквозь одежду, сквозь мысли.

Он прошёл мимо, не ускоряя шаг, но внутри всё сжалось, стало узким, тугим, тяжёлым, как петля. В стекле у выхода мелькнуло отражение: бледное, чужое, с пустыми глазами, будто уже не его.

«Если он — от них, значит, всё кончено. Если нет — всё равно вопрос времени».

Вышел в холодный вечер: снег скрипел, как будто кто-то стирал за ним следы. Позади хлопнула дверь — звук гулко отозвался в груди, но Феликс не обернулся.

Глава 38

Снег валил тяжёлый, вязкий, будто не осыпался на землю, а зависал в воздухе, как вата или клочья пепла. Под ногами хрустела свежая корка, шаги отзывались тугим, глухим эхом — только его собственный ритм, только свой дыхательный шум. Феликс вышел из больницы, осторожно прикрыв тяжёлую дверь, и на мгновение задержался под навесом: здесь пахло мокрым деревом и ветром, фонарь наверху лениво моргал, отражаясь в старой, перекошенной вывеске. Свет был тусклый, почти жёлтый, и всё вокруг — и фасад, и редкие сугробы — казалось, изношено временем, вытерто, как ладонь рабочего.

Он вдохнул глубоко, стараясь выровнять дыхание, чтобы распрямить мысли. Острый, угольный запах вечера резал лёгкие. «Пять минут. Просто дорога домой. Ни встреч, ни разговоров», — повторял он про себя, подтягивая воротник пальто к щекам, пряча уши.

Улица была пуста: несколько спешащих фигур — рабочий, женщина в платке, какой-то студент с портфелем — прошли по своим делам, их следы тут же укрывал свежий снег. Между фонарями темнота сгущалась так, что в ней можно было раствориться, исчезнуть, стать чем-то неразличимым, как тень от дерева. Ветки заиндевелых тополей, тёмные, искривлённые, напоминали вымершие нервы или пальцы скелета, тянущиеся к свету, но не дотягивающиеся.

Феликс шёл быстро, но старался не скользить — каждое движение было выверено, осторожно-автоматично. Снег хрустел — раз, раз, раз, — и в какой-то момент этот ритм стал единственным, что подтверждало: он здесь, он жив, он двигается.

И вдруг — едва уловимое, чужое. Не звук, нет — присутствие. Как будто за спиной изменилось давление воздуха. Словно в комнате, где был один, кто-то открыл дверь.

Он оглянулся.

Под фонарём, в светлом круге, стоял человек в тёмном пальто. Лицо его пряталось в тени, поза была чересчур прямая, будто он не просто ждал, а был поставлен. Он будто смотрел на стенд с объявлениями — слишком пристально, слишком долго, слишком… неподвижно.

Феликс тут же отвернулся, сделал вид, что ничего не заметил. Сердце укололо — неровно, неприятно, как если бы в груди шевельнулась ледяная игла.

«Случайность. Прохожий. Не может же каждый в пальто быть им», — успокаивал себя он. Но пальцы стиснулись в кулаки, а плечи стали выше, чем нужно.

Он ускорил шаг, не переходя на бег. Снег начал идти плотнее, заволакивая звук, но теперь каждый собственный шаг казался слишком громким — гулко, как в пустом складе или в зале после отбоя.

Феликс шёл мимо фонаря — один, второй. А за спиной — всё тот же звук, глухой, настойчивый. Не исчезал, не отставал, как тень, что упрямо следует за тобой, даже когда не хочется оборачиваться.

— Чёрт, — почти беззвучно выдохнул Феликс, и пар, сорвавшийся с губ, тут же рассыпался в воздухе, как соль.

Он остановился у витрины булочной — за стеклом уже гасли огоньки, с полок убирали несъеденное, тени двигались плавно, чуждо. Он сделал вид, что поправляет перчатку, взгляд — в отражение, где