чисто, культурно, без мяса. А у нас бы — старым ножом, да на живую, понимаешь.

— Заграничных, — с иронией повторила вторая. — Марь Васильевна, ты поосторожнее. Сейчас всякое понимают по-разному.

— Да что вы, — махнула рукой Мария, искренняя и упрямая, — он наш человек, не фокусник какой. Просто руки от Бога, вот и всё.

Феликс подошёл ближе, чувствуя, как под халатом липнет рубашка к спине, будто бы холод сменился жаром. Голос Марии звучал так, что хотелось её остановить, чтобы не было беды, но язык будто прирос к небу.

Он заставил себя заговорить, вкладывая в голос ровность и спокойствие:

— Мария Васильевна, можно вас на минуту?

Она обернулась, мгновенно заулыбалась, радостно, как будто ему самому хотелось услышать похвалу.

— Ой, Феликс Исаевич! А я вот как раз про вас рассказываю — все удивляются, как вы Петю подняли! Чудо, ей-богу, честное слово.

— Не нужно, — тихо, чуть глуше, чем хотел, сказал он. — Правда, не стоит. У нас ведь свои порядки. Лучше не обсуждать.

— Так я ж доброе, — растерялась она, морщины на лице собрались в странную улыбку. — Люди должны знать, что теперь врач хороший появился.

— Всё равно не надо, — он улыбнулся, но в глазах не было ни тени веселья. — Это не разговоры для холла. Ещё подумают, будто я сам просил.

— Ох, ну что вы, — Мария махнула руками, — кто ж так подумает?

Но рядом уже просочился шёпот санитаров, как порыв сквозняка, прохладный и подозрительный. На секунду показалось, что все разговоры в зале затихли, только чтобы прислушаться к ним — к словам, к интонациям, к тому, кто хвалит, а кто слушает.

— Слыхала? — шепнул один санитар, стараясь не смотреть в сторону Феликса, но голос был слишком явный, чтобы не заметить. — Из Москвы он. А методы-то… странные.

— Ага, — отозвался второй, глухо, настороженно. — Слишком ловкий. Не наш, видно.

Феликс сделал вид, будто ничего не слышит. Глаза его скользнули по лицу Марии — она всё ещё улыбалась, чуть виновато, словно застигнутая на месте проступка, и вместе с тем по-детски гордая своей «радостью». В её взгляде светилось то наивное, что иногда спасает, но чаще — подставляет.

— Вы, Мария Васильевна, мне очень помогли, — негромко сказал Феликс, наклоняясь чуть ближе. — Но… постарайтесь не рассказывать. Пусть всё будет, как всегда. Иначе… могут неправильно понять.

— Ладно, ладно, — кивнула она поспешно. — Я-то что… Просто радость захотелось поделиться, вы ж понимаете.

Она тут же отвернулась к санитаркам, снова зашептала, но в её глазах всё ещё искрился тот самый блеск — от которого не скроешься, не спрячешься. И Феликс вдруг с холодом понял: слух уже расползся, он теперь заживёт сам — дойдёт, до кого нужно, наберёт тёмную силу, и уже не вернуть его обратно.

Он двинулся к выходу, плечи инстинктивно ссутулились. На секунду взгляд зацепился за фигуру у двери — мужчина в тёмном пальто стоял слишком прямо, будто изучал пожелтевшее объявление: «Берегите зубы — служите Родине». Но стоял, не шелохнувшись, с напряжённой недвижимостью человека, который слушает, не подавая виду.

«Случайно? Нет. Здесь случайностей не бывает», — мелькнула мысль. Холод сжался под лопатками.

Феликс прошёл мимо, не ускоряя шаг. Почувствовал, как воздух под халатом стал плотнее, тяжелее — словно кто-то незримо положил ему руку на плечо.

За спиной снова прозвучал голос Марии, чуть звонче, чем нужно, чтобы не услышали те, кому не положено:

— А я всё равно скажу: он чудотворец! Вот увидите, ещё всех нас прославит!

Раздался смех, сдержанный, хриплый. Кто-то кашлянул. Скрипнула лавка. Шаги по полу — всё вроде бы как всегда, только внутри всё теперь гулко отзывалось тревогой, словно под рёбра положили камень.

Феликс вышел в коридор, где тянуло холодом от входной двери, и задержался у окна. На подоконнике тонкая полоска свежего снега — принесённая ветром, белая, будто чужая. За мутным стеклом — серый, ровный, безрадостный день. Люди шли по двору, спешили, оставляя на снегу следы — острые, торопливые, и тут же ветер их заметал, будто ничего и не было.

«Вот и слова, — подумал он, глядя в стекло. — Только скажи — и не остановишь. Сначала след, потом буря».

Он провёл ладонью по лицу, вдохнул холодный, сырой воздух, заставляя себя идти дальше, не смотреть в сторону дверей, не слушать. За спиной в холле снова шуршали голоса — живые, любопытные, слишком похожие на те, что потом становятся чужими, бумажными, опасными.

Глава 36

Холл встретил его странной тишиной — не полной, а натянутой, как проволока, гудящей от приглушённых голосов и тяжёлых шагов. Воздух был всё тот же — смесь карболки, мокрых валенок и сырости, — но теперь в нём чувствовалось что-то жёсткое, будто запах тревоги. Пациенты сидели плотнее, чем обычно, словно старались не выделяться, не шевелиться лишний раз. На стене под объявлением «Сообщайте о нарушениях дисциплины!» висела тень человека — вытянутая, дрожащая от света тусклой лампы.

В центре стоял Главный врач — сухой, узкоплечий, с лицом, будто вырезанным из старой, натянутой кожи. Рядом — Мария Васильевна, скомканный платок в руках, глаза покрасневшие, губы дрожат, но она держится прямо.

— …всё это, товарищи, — говорил Главный врач резким, металлическим голосом, — называется безответственностью. Неуместные разговоры, пересуды, искажения фактов!

Он сделал шаг ближе к Марии, и пол под его каблуками отозвался сухим треском.

— Вы, Мария Васильевна, должны понимать: подобные выдумки не просто подрывают дисциплину — они бросают тень на весь наш коллектив.

Мария сглотнула, не поднимая головы.

— Я… я не хотела… просто люди спрашивали, я сказала, что доктор хороший, аккуратный…

— Доктор хороший, — передразнил он холодно. — Вы что, теперь медицинский эксперт? Или член комиссии по квалификации кадров?

— Нет, — тихо. — Я… просто обрадовалась, что человеку помогли.

— Радоваться можно дома, — оборвал Главный врач. — Здесь работа, а не балаган.

Феликс стоял у стены, стараясь стать незаметным, но чувствовал, как кровь приливает к лицу. Всё происходящее било прямо в грудь, как по нерву. «Это из-за меня. Из-за слов, которые я не сказал вовремя». Он хотел выйти, но ноги будто приросли к полу.

Главный врач повернулся к присутствующим — несколько санитаров, две медсестры, даже пара пациентов притихли, будто на собрании.

— И запомните, товарищи,