— Из какой клиники публикация? — Клавдия не меняла позы, не меняла и тона. Всё в ней было острое, аккуратное, как скальпель.

— Берлин, кажется… — ответил Феликс, уговаривая себя звучать просто, без скрытого смысла. — Немецкая школа до войны много печаталась.

— Берлин, — повторила Клавдия, уголок губ чуть дёрнулся, но в глазах ничего не изменилось. — Интересное у вас чтение, товарищ доктор.

Мария Васильевна вмешалась — торопливо, виновато, чуть ли не умоляюще:

— Так ведь польза же, Клавдия Ивановна! Гляньте — кровь-то остановил, всё чисто, Петру легче сразу стало…

— Я вижу, — отрезала Клавдия. — Но у нас не лаборатория для экспериментов. Следуйте инструкциям.

— Конечно, — кивнул Феликс, — больше не повторится.

Пётр поднял голову, будто не слышал их, будто происходящее его не касалось:

— Да ладно вам, Клавдия Ивановна… Человек дело сделал, я теперь, глядишь, жить смогу.

— Живите, — коротко сказала она и вышла, дверь за ней хлопнула чуть громче, чем нужно, как будто хотела оставить в воздухе след.

Мария выдохнула с облегчением, опустила плечи.

— Господи, будто допрос прошёл, а не лечение, — тихо сказала она, перекатывая таз из руки в руку.

Феликс снял перчатки, бросил их в таз, вытер вспотевший лоб рукавом.

— Она всегда такая? — спросил он, всматриваясь в полумрак, где исчезла Клавдия.

— Клавдия-то? — Мария фыркнула, в голосе её звучало уважение, усталость и страх. — А то! Глаз-алмаз. Всё видит, всё помнит. Говорят, потом записывает и в отдел кадров несёт. Так что вы поосторожнее, Феликс Исаевич…

Он кивнул, глядя на инструмент в руке. Узкая спираль на деревянной ручке будто мерцала под лампой, притягивала взгляд, обещая то ли разгадку, то ли новую беду.

«Надо бы записать… — мелькнула мысль, холодная, как зимний сквозняк. — Но куда? Записывать — значит оставить след. А след — это риск. Всегда».

Пётр поднялся, осторожно, сжимая щёку уже не так мрачно:

— Ну, доктор… спасибо, правда. Я думал, хуже будет. Вы… хороший врач. Не такой, как прочие.

Феликс посмотрел на него, слабо улыбнулся, будто через силу:

— Просто делаю то, что умею.

Мария подхватила таз, улыбнулась уже почти по-домашнему:

— А умеете вы, товарищ доктор, дай бог каждому. Чудотворец, честное слово.

Феликс вздрогнул, будто от пощёчины. Не хотелось слышать ни слова благодарности, ни намёков на чудеса.

— Не надо так, — глухо сказал он. — Просто повезло.

Мысли уводили его — упрямо, как вода, что сочится по швам старого трубопровода, сползая в подвалы. Всё происходящее — не просто череда усталых дней: странный узор на деревянной ручке корнцанга, вырезанный грубо и почему-то живой; слепящий свет лампы, будто ослепляющий нарочно, чтобы не разглядеть лишнего; тяжелый привкус железа в воздухе, впитавшийся в полы, в руки, в кожу; шаги Клавдии, глухие, решительные, которые таяли где-то за стеной, как шаги преследователя в сне.

Всё это — детали, которые кто-то другой списал бы на усталость, на дурные нервы, на недосып и холодную влажность больничных стен. Но внутри у Феликса эти детали цеплялись друг за друга, складывались в цепь, змеились и вытягивались в тревожный, опасный рисунок. Будто кто-то собирал для него пазл из чужих страхов, из намёков, из молчаливых взглядов, из слов, не договорённых вслух.

Он стоял, держа инструмент, и смотрел, как на дереве проступает тот самый узор — спираль, что появлялась теперь слишком часто: на медальоне, на шрамах, на ручках старых инструментов. Всё повторялось, всё возвращалось, тянулось нитями сквозь больницу, сквозь лица, сквозь шёпоты в коридорах.

Что-то было не так. Что-то уже давно вышло за пределы простых совпадений.

Глава 34

В ординаторской было холодно, будто сквозняк где-то полз вдоль плинтусов, а батарея — ржавая, с облупившейся краской — стояла для вида, не давая ни тепла, ни утешения. Под плакатом «Здоровье — долг перед Родиной» тянулась тонкая серая трещина, похожая на линию фронта. Феликс заметил её сразу, будто она специально была нарисована для него. "Вот и моя линия," — мелькнуло у него в голове, и от этой мысли стало не по себе, словно подошёл вплотную к чему-то чужому, к какому-то своему рубежу.

Он снял халат, аккуратно повесил на спинку стула — движение было машинальное, почти бесшумное. И тут заметил: за столом сидят двое. Один — сутулый, с острыми плечами, уткнулся в ворох бумаг, другой — в потёртом пиджаке поверх халата — медленно, лениво крутил карандаш в пальцах, царапая им бумагу. Они замолчали, как только дверь скрипнула, и эта внезапная тишина стала густой, давящей, будто воздух в комнате вытянули наружу. Где-то за стеной гремел инструментарий, и в коридоре кто-то кашлял — будто бы напоминая: всё это по-настоящему, всё слышно.

— Ну что, говорю тебе, — нарушил молчание тот, что с карандашом, — не по-нашему он работает, я тебе точно говорю. Видел, как вчера у Петра дело пошло? Без надреза, без ничего. Это что за фокусы?

— Может, учился где-то, — отозвался второй, почти не отрываясь от бумаг, голос у него был усталый, сухой. — Или читал. Сейчас много чего по старым журналам поднимают, авось что новое найдут.

— Да ну, — отмахнулся первый, насупившись, — в наших институтах такому не учат. Я двадцать лет в медицине, и чтоб так — руками, без всего… как на показе… это что-то новенькое.

— А ты, может, ревнуешь, — усмехнулся второй, но не глядя, просто бросил фразу, как кость.

— Да при чём тут… — тот замялся, оглянулся на дверь, будто ожидал увидеть за ней кого-то ещё. — Просто… подозрительно это. Ловко у него выходит, не по-нашему, не по-местному…

Феликс стоял у двери, пальцы нервно шарили по карманам халата, ищя, будто пропавший ключ. В каждом их слове он слышал себя, каждое слово царапало изнутри, словно что-то в нём уже чужое, опасное. Он заставил себя медленно пройти к окну, будто задумал просто проветрить комнату, а не прятаться за стеклом от чужих взглядов.

— Здравствуйте, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — Можно?

Врачи подняли головы, и на миг в их лицах мелькнуло нечто вроде смущения, которое тут же сменилось вежливой настороженностью, холодом застывших улыбок.

— Конечно, Феликс Исаевич, проходите, садитесь, — тот, что с карандашом, даже попытался улыбнуться, но в этом не было ни тёплого, ни живого.

— Спасибо, —