за его плечом угадывались улица, жёлтое пятно фонаря и длинная, вглубь зимы, дорога.

И всё та же фигура — теперь ещё ближе, почти за спиной.

«Он идёт за мной. Или… просто идёт в ту же сторону. Маленький город, вечер, мороз, у всех одна дорога», — пытался себя убедить Феликс, но в груди всё крепче сжималось что-то тугое, как ремень на чужой шее.

Он двинулся дальше, снег лип к ресницам, стекал за воротник. Фонари светили мутно, как будто их кто-то смазывал изнутри медицинской ватой, а тени от редких прохожих вытягивались по асфальту, длинные, рваные — будто кто-то, невидимый, тянул их за нити.

Ещё раз обернулся — теперь уже не выдержал.

Фигура двигалась точно в его ритме: шаг, ещё шаг — не догоняя, но и не отставая, словно тень, что жила по своим законам. Не ускорялась, не замедлялась, только присутствовала.

— Отлично, — прошептал Феликс, чувствуя, как слова ломаются на зубах, — и чего ты хочешь…

Тишина. Только снег и ветер, только где-то вдали звон трамвая — глухой, как память, как сигнал.

Он резко свернул, нырнул в переулок между двух кирпичных домов — здесь снег лежал толще, тише, и любые звуки глохли, как в ватном ящике. Феликс встал к стене, чувствовал, как холод пробирает сквозь пальто, прямо к коже. Сердце билось неровно, коротко.

Прошло несколько секунд — вечность, а может, мгновение. Потом шаги: те же, ровные, настойчивые. Фигура вошла в переулок, не торопясь, и на мгновение подняла голову.

Феликсу показалось, что он видел это лицо где-то раньше. Не здесь, не в этом городе. Силуэт, наклон головы, поворот плеча — всё было каким-то знакомым, будто выхваченным с пожёлтевшей фотографии из папки в больничном архиве. Или, может быть, из совсем другой жизни — той, где стоял совсем другой год, и никто ещё не знал, что будет дальше.

«Невозможно… Это не он. Просто совпадение. Совпадения бывают… хотя Борис сказал — не верь им, никогда».

Феликс отступил, снег под ногами хрустнул, и этот звук казался выстрелом. Фигура словно вздрогнула, подняла голову чуть выше, медленно, почти безразлично.

Он повернулся и быстро пошёл прочь — не бегом, но быстрее, чем хотел. За спиной шаги повторяли его движение, эхом, словно в коридоре между двумя мирами.

Улица вывела его к трамвайным рельсам — под фонарём фигура на секунду замерла, будто не решаясь выйти из света в темноту. Феликс, не оборачиваясь, пересёк рельсы, ускоряя шаг, и только у следующего угла позволил себе оглянуться.

Никого.

На снегу — лишь цепочка следов, уходящая к фонарю, где всё оборвалось. Следы будто просто исчезли, не дойдя до середины дороги — обрубок, тишина, пустота.

Он стоял, глядя на это место, не чувствуя уже ни холода, ни страха. Только сердце в висках, пульс в пальцах, странное ощущение, что вокруг всё чуть изменилось — неуловимо, как вспышка света или смена кадра в старом фильме.

«Или я действительно схожу с ума или кто-то знает больше, чем я хочу себе признаться».

Он поднял глаза — фонарь мигнул и погас, и на город упала вязкая темнота с шелестом снега.

Феликс выдохнул и пошёл дальше, в этот новый, чужой вечер, где ветер бил в спину и каждый шаг казался шагом в сторону от того, кем он был когда-то. Теперь прошлое и будущее, страх и память сливались в одну длинную дорогу, а единственной ниточкой, что держала его в реальности, был холод — и тишина между ударами сердца.

Глава 39

Вечер опустился на больницу, словно холодное покрывало — медленно, неотвратимо. В окнах уже не было видно ничего, кроме тусклого отражения ламп, а снег за стеклом падал густо, как пепел. В стоматологическом кабинете пахло усталостью: карболка, металл, следы чужих разговоров и боли, впитанные в стены. Керосиновая лампа на подоконнике дрожала, словно живая, и её слабый свет вырезал из полумрака предметы — пустое кресло, стол с инструментами, корнцанг, лежащий как оружие.

Феликс сидел, склонившись над столом, и протирал зеркальце тряпкой, будто пытался стереть с него не налёт, а сегодняшний день. В голове было гулко, и каждый звук из коридора отзывался внутри, как шаг по тонкому льду.

«Пора домой… хотя куда — домой?».

Он поднялся, собираясь потушить лампу, когда дверь приоткрылась. На пороге стояла Мария Васильевна. Её пальто было не застёгнуто, шаль съехала с плеч, а лицо — бледное, словно вырезанное из воска.

— Доктор… — голос дрогнул, но она, словно усилием воли, собралась. — Можно на минутку?

— Конечно, Мария Васильевна, — мягко сказал он, хотя внутри всё сжалось. — Что-то случилось?

Она шагнула внутрь, прикрыла дверь. Лампа за её спиной колебнулась, отбрасывая на стену длинную, дрожащую тень.

— Я… — она опустила глаза. — Простите, что так поздно. Я знаю, у вас… день тяжёлый. Но мне больше не к кому.

Феликс молчал. В её голосе было что-то такое, что заставляло не перебивать.

Мария достала из сумки что-то завернутое в платок и развернула на столе — старую, чуть выцветшую фотографию. На ней — молодой мужчина в тёмном костюме, с мягкими чертами лица и усталым взглядом.

— Это мой племянник, Витя, — тихо произнесла она. — Работает на заводе, инженер. Был… точнее, есть. Месяц назад у них авария. Взрыв. Его отбросило… — она замолчала, глотая воздух. — Челюсть вся разбита. Говорят, не собрать. Врачи в городе отказались. Сказали, не возьмутся.

Она подняла глаза на Феликса, и в этом взгляде было что-то детское, почти беззащитное.

— Но я слышала, как люди говорят о вас. Про того больного, которому вы помогли… Они говорят, вы не как остальные. Что вы можете то, чего другие не могут.

Феликс почувствовал, как внутри всё переворачивается. Сердце заколотилось — не от гордости, нет, а от панического ужаса. «Опять. Ещё одна надежда, построенная на лжи».

— Мария Васильевна, — осторожно начал он, — вы должны понимать, то, что говорят… не совсем верно. Мне просто повезло.

Она покачала головой.

— Нет, доктор. Я видела, как вы работаете. Видела, как вы… как у вас всё получается. Если кто и сможет помочь Вите — так это вы.

Он вздохнул, сел обратно, словно ноги отказались держать.

— А где он сейчас?

— В бараке при заводе. Лежит. Еле ест, всё через трубочку. Если не сделать… — она осеклась, а потом добавила почти шёпотом: —