с Пижей, Габанова, Самбатуксы, просто Туксы, Тулоксы, Алавойне, Инемы, даже евреи с Кууярви пришли, не говоря уже об Олонце. В Новгород, конечно, весть улетела, но чисто физически никто оттуда не успел добраться до Сари-мяги ко дню похорон.

  Пришел со Свирского озера старец Александр. Он долго сидел в изголовье гроба, не произнеся ни единого звука, погруженный в свои раздумья. Взоры всех, случившихся в то время в доме, были обращены на него. Многие, да почти все, ни разу не видели свирского чудотворца, только слышали рассказы про него, один другого волшебней.

  Александр, как требовал того обычай, вышел из горницы, не забыв перед выходом поздороваться со всеми людьми. Позволительно обращаться к живым только после того, как отдашь дань скорбного молчания усопшему. Синица засуетилась: будет ли он есть в помин души скатанные под это дело пироги и пить обжигающе горячий настой малины, приправленный целым букетом трав?

  - Будет, - ответил старец.

  Он присел за стол, перекрестившись, пригласил Сампсу сотрапезничать с ним и позвал Алешу, стоящего поодаль. Никто из прочих людей не решился присесть за один стол с чудотворцем, а тот и не возражал против этого.

  - Стало быть, ты и есть тот человек, что замерзал за Габановым?

  - Стало быть, я и есть, - ответил Алеша.

  Александр замолчал, отламывая в рот маленькие куски пирога. Попович исподволь приглядывался к нему: седой, как лунь, синие, как небо, глаза, покатые плечи, для которых и тяжелый труд, да, пожалуй, и ратное ремесло не в диковинку. Безошибочно определялся его род-племя - вепс. Но хотелось назвать его "финн", что означало и у кельтов, и у сарматов - "белый".

  - Вот, что, - прервал молчание Александр. - Мне надо побыть возле Сампсы до первых петухов.

  - Хорошо, - пожал плечами Алеша.

  - Мне надо побыть с ним одному.

  - Э, - ответил Попович. Ходоки к гробу приходили, невзирая на время суток. Как-то предстояло им объяснить, что следует подождать до утра. Необычно, кто-то может и не понять. - Ладно.

  - Пусть причитают женщины во дворе над местом гибели, одна за другой - тем и отвлечешь вновь прибывающих, - словно прочитав его мысли, произнес старец.

  В похоронном и поминальном ритуалах ливвиков причитальщицы (ianel itkija - буквально, "плачущая голосом" в переводе с ливвиковского, примечание автора) играли исключительно важную роль. Их на похоронах могло быть сколько угодно из числа участниц, хотя основной причитальщицей - блюстительницей традиции и посредницей между живыми и мертвыми - чаще всего выступала какая-нибудь одна.

  Черт, а Попович и не заметил, кто из завывательниц - самая воющая. Он вспомнил, что где-то тут крутилась бабка Марфа из Пижей. Он больше никого не знал, так что приходилось надеяться только на ее сметку.

  - Бабка! - сказал он ей, выловив в сенцах.

  - Марфа, - поправила та, улыбаясь, однако, во всю свою зубастую не по годам пасть.

  - Марфа-бабка, - смешался Алеша. - Самая главная причитальщица у нас кто?

  - Кто? - живо переспросила та.

  - Я не знаю, - Попович подавил в себе желание сказать: "дед Пихто". - Надо ее найти.

  - Так не обозначили пока. К полуночи будет.

  - А ты можешь?

  - Отчего же не мочь, - осклабилась та. - Дело привычное.

  - Ну, тогда выручай.

  Алеша без утайки выложил суть дела, бабка слушала, не перебивая. Потом кивнула несколько раз головой и ушла. Через некоторое время со двора раздался первый плач. Народ потянулся на голос.

  Попович предупредил Синицу, чтоб та всех новых отправляла на всенощный плач, а сам пошел доложиться старцу. Но тот был уже возле гроба и ловко крутил зажатую между ладоней деревянную спицу, упертую одним концом в деревянную дощечку с мелкой стружкой на ней.

  - Огонь должен быть первородным, - сказал Александр. - Такой, каким нам его Прометей - пра-Созидатель - вручил. Им и будем кадить.

  Старец раздул затеплившуюся на стружках искру, перенес огонь в два кадила с можжевеловыми угольями в них. Одно отдал Алеше, чтобы тот вынес хору плакальщиц, виртуозно воющих на разные голоса.

  Бабки плакали, как на состязаниях: одна горше другой. К ним присоединялись женщины, пробуя себя в таком важном деле, и ночной мороз им был нипочем. Начали кадить, что дало новый импульс в художественных рыданиях. Мужчины стойко внимали.

   Алеше на ум пришла песня, почему-то донельзя совпадающая с заданным плакальщицами ритмом:

  "It's such a brutal planet

   It's such a living hell

   It was a holy garden

   That's right where Adam fell

   It's where the bite was taken

   It's where we chose to sin

   It's where we first were naked

   This is where our death begins

   We took advice from that deceiving snake

   He said "don't worry it's a piece of cake"

   And sent us swimming in a burning lake

   Now we're abandoned here for heaven's sake

   Why don't you, come down to

   It's such a brutal planet

   It's such an ugly world

   Why won't you, come down to"

(Alice Cooper - Brutal Planet - примечание автора).

  "Это такая жестокая планета,

   Это обитаемый ад,

   Здесь был священный Сад,

   Именно тот, где пал Адам.

   Здесь мы вкусили от яблока,

   Здесь мы решили грешить,

   Здесь мы были в первозданной наготе,

   И отсюда пошла наша смерть.

   Мы вняли совету этого змея-искусителя.

   Он сказал: "Не бойтесь, в этом нет ничего особенного!"

   И отправил нас плыть через огненное озеро.

   И вот теперь, Господи, мы брошены здесь!

   Почему бы Тебе не снизойти?

   Это такая жестокая планета,

   Это такой уродливый мир.

   Почему бы Тебе не снизойти?"

(перевод, примечание автора).

До первых петухов, конечно, во дворе не доголосили. Да и сам Александр вышел к людям, поклонился и предложил всем войти