Алеша пошел дальше - проход это позволял - и достиг развилки: прямо и налево. Он выбрал почему-то ход налево. Но спустя некоторое время понял, что ошибся: проход оказался достаточно длинным и уперся в некую залу, где можно было, к примеру, танцевать сразу нескольким парам, или устроить книгохранилище. Правда, между этим помещением и ответвлением располагалась совсем маленькая комнатка, но ею можно было пренебречь - она была пуста и служила всего лишь промежуточной точкой. Вероятно, ее функция была чисто конструктивная, когда делался этот ход: хранить инструмент, либо вываливать грунт. Поэтому в ней ничего не было, даже стенная ниша не содержала ничего, кроме себя самой.

  Зато зала - она была великолепна! Здесь было гораздо теплее, чем под домом Сампсы, да и выглядела она гораздо древнее. По стенам - подставки для светильников, по центру - громоздкие стеллажи, в которых покоились свитки и обернутые в кожу обложек книги. Их было много, и это приводило в трепет. Алеша, оглядываясь, даже дышать перестал. Здесь можно провести не один месяц, разбираясь с этими древностями. То, что и это помещение, и сами фолианты были куда древней, чем новгородские хранилища рукописей, не вызывало у Алеши никакого сомнения.

  Из залы выходила прочь, в сторону Ладоги, достаточно широкая дорога: можно было и тележку катить, и на лошади мчаться - волосы по ветру. Если лошадь, конечно, что-то типа пони. Ветра здесь, разумеется, никакого не было, но лететь с его скоростью никому не возбранялось, тем более что дорога шла под уклон.

  Однако Алеша сюда спустился не за этим, надо было искать выход, который, без прочих вариантов, был по ходу прямо. Он проверил масло в светильнике и пришел к неутешительному выводу: еще немного блужданий - и аллес. Нахождение в подземелье вызывало какое-то состояние дежавю. Но, хоть убей, вспомнить ничего не получалось

  Уже покидая залу, он заметил на самом краю ближайшего к выходу стеллажа небольшой равносторонний крест из белого металла, такого же, как и кольцо Синицы. Он взял его в руку и нечаянно прихватил лист тонко выделанного пергамента с готической вязью. Этот лист был как бы отдельно от других, перехваченных кожаным шнурком. Попович попробовал разобрать буквы и с внезапным волнением постиг, что в этом фолианте рассказано о Жизни и последних днях на этом свете соратника Христа - Андрея. И крест - его, Андреевский крест.

  Ноги сами вывели Алешу к маленькой комнатке с пустой нишей. Только сейчас он осознал, что прихватил с собой и пергамент, и крест. Выносить из хранилища бесценные вещи Попович все-таки не решился. И возвращаться обратно не стал, подумав, что после окончания всех этих дел земных, он еще раз сюда спустится по разрешению Сампсы, конечно. А пока пусть лист и крест полежат в этой нише, ничего страшного с ними не должно произойти (о них тоже в моей книге "Радуга 1", примечание автора). Едва он уложил реликвии, фитиль потух и больше разгораться, падла, отказался наотрез.

  Пришлось Алеше оставить и его и дальше идти практически вслепую. Путь прямо оказался коротким, створки дверей открывались внутрь и были без замка. С замками подземные ходы делают только настоящие параноики. За дверью оказался снег, и он просвечивал низкое декабрьское солнце. Попович разгреб сугроб и вылез на склон между камнями. Найти путь в подземелье мог только знающий о ходе человек, либо, умеющий читать по снегу направление следов. Алеша сначала хотел их запутать, потом - замести, но скоро плюнул на эти затеи. Чтоб заметать и путать следы надо родиться лисом, либо зайцем. Либо - выхухолью, та зверюга - еще та! Все умеет.

  Он обнаружил себя за деревенским частоколом, так что пришлось огибать гору по кругу, чтобы оказаться возле деревенских ворот. Невольно Алеша потерял очень много времени, за которое произошло достаточное количество роковых событий.

  Сампсу перетащили в сарай и привязали между двух опорных столбов. Он едва мог держать голову, поэтому повис на двух веревках, как распятый мученик без распятия за плечами. Оба глаза у него полностью заплыли от побоев, так что видеть суоми не мог уже ничего. Над ним глумились, как могут глумиться слабые над сильным, оказавшимся, вдруг, беспомощным. Сампса был готов, что когда-нибудь придется платить за все содеянное. Таковы правила войны, а он, даже в мирное время, не считал себя просто каким-то сборщиком податей или долгов. Он воевал с бездуховностью, алчностью и ложью.

  Когда стражники поступают на свою службу, то их семьи должны быть готовы к тому, что их кормильца рано или поздно прибьют из-за угла. Сам-то стражник верует в свою неуязвимость, поэтому он туда служить и идет. Воин же становится воином, всегда готовый отдать жизнь за выполнение своего долга. Уж перед кем этот долг образуется, другой вопрос.

  Сампса был воином, его долг перед совестью придавал духу стойкость. Он молча терпел издевательства и побои, ни разу не обратившись к своим мучителям с просьбой или мольбой. Это их раздражало еще больше.

  Когда стало совсем светло, к дому Сампсы подъехали еще три человека: это были давешние черные слэйвины с Рождественского погоста. Их торжество разве что брызгами слюны изо рта не знаменовалось. Тот, что со сломанной рукой, очень переживал, что не может врезать поганому чухонцу, как следует.

  Неожиданно Сампса заговорил:

  - Эй, соберитесь здесь все. У меня ко всем вам предложение.

  Он произнес эти слова не очень громко, но его услышал каждый, кто был в сарае.

  - Говори! - сказал самый главный.

  - Пусть все придут, и тех, что в доме спят, разбудите.

  Скучно было в Сари-мягах, ни пожар устроить, ни девок половить - население трогать нельзя по указу свыше. Бить старика - тоже прискучило. Дело, в принципе, сделано. Стемнеет - можно уезжать.

  Главный не возражал, и в сарай набились все, кому не лень. Разве что парочка дозорных русов осталась возле калитки наблюдать за обстановкой. Да они и не стремились слушать, что странный пленник блажит.

  - Ну? - спросил старший олонецкий слэйвин. - Слушаем тебя внимательно. Вероятно, про богатства свои хотел рассказать? Так нам и так все известно. Гол ты, Сампса, как сокол. Не умеешь ни копить, ни преумножать, ничего не умеешь. Только уважаемых людей умеешь оскорблять. Собака паршивая.

  Суоми не перебивал, он все также висел