головой Сампса. - Много времени ты в беспамятстве провел, что с душой твоей творилось - леший его разберет. Вот пойдешь к Празднику на Валаам, предстанешь перед старцем, перед Германом (herra - господин, mana - здесь просто смертный, в переводе с финского, примечание автора). Он самый мудрый из смертных, вот с ним переговоришь, тогда и ступай с Господом обратно на службу.

  - Как Соломон? - почему-то переспросил Попович.

  - Круче, - ответил, усмехнувшись Сампса. - Хотя, конечно, круче Соломона не бывает. Почему? Потому что Соломон - это сущая множественность, а это, брат, та еще мудрость (sula - сущий, moni - много, в переводе с финского, примечание автора). Прости меня, Господи.

  В эту ночь, впервые за долгое время, Алеше приснились те страшные глаза, что как-то донимали его в кошмарах. Он проснулся весь в испарине, долго лежал, глядя в темноту, соображая, что это может значить? Либо дурное предзнаменование, либо напоминание о прошлом. В любом случае, ничего хорошего. В следующем году пора начать новую жизнь - жениться, остепениться, хозяйство завести, родителей и братьев-сестер навестить. Живы будем - не помрем.

  Наутро он принялся готовиться к отъезду, хотя, чего там готовиться? Нам собраться - только подпоясаться. Имущество его и амуниция сохранились в лучшем виде, так что готовность на лыжах дойти до самого пролива к Валааму была вполне удовлетворительная, если того льдом не затянуло. Впрочем, в случае с открытой водой обязательно будут перевозчики - на остров никогда не переставали ходить паломники, либо просто страждущие. Путята, хотелось бы верить, не станет корить за задержку. Но сначала предстоял путь в Олонец. Если удастся осилить его, то и другие дороги не страшны. Правильно сказал суоми: надо шевелиться.

  Олонец был красив даже зимой. Вообще, любое место, где сливаются две полноводные реки достойно созерцательности, одухотворенности и священного трепета. Остров со скитом, примыкающая к нему через протоку крепость, добротные дома-пятистенки по берегам рек - все это создавало понимание, что это не просто так. Это план Творца, в котором людям отводилась самая простая роль: не позволить всей этой красоте покрыться, как коростой, пошлостью и серой обыденностью. Почему-то чужаки, пытающиеся найти себе пристанище на этом месте, в первую очередь пытаются его изгадить, словно не может их сердце мириться с тем покоем, которым насыщал всю олонецкую равнину этот городок.

  Тот же самый "пакгауз" - уродливый длинный сарай без окон - возле Рождественского погоста выглядел настолько чужеродно, что блекли в окрестности все храмы и даже сама крепость. Хозяева, слэйвины, трясли какими-то грамотами, исходя из которых все аллес кляйн, а вовсе не капут. Смешные суды подтверждали их праведность.

  Да, в общем-то, дело, наверно, было даже не в самом сарае - пообвыкли бы глаза к его убогости - а то, что к нему прилагалось: торгаши в непотребном для этого месте и вызывающем количестве. Если бы не их денежная состоятельность, то можно было принять за смердов. В заблуждение вводила их внешняя обособленность в Олонце: все они были чернью. Черные глаза и так-то вызывали некоторое опасение своим тяжелым взглядом, а вкупе с черными волосами и смуглой кожей внешность торгашей была пугающая.

  Что интересно, в новую церковь они ходили всем кагалом наравне с прочими прихожанами, хоть и выглядели в этих краях очень и даже вызывающе инородно. Попы вообще выказывали им особый почет и уважение. Пес-то с ними, да в последнее время у священников укоренилась традиция держать наособицу всех рыжих, отрядив их к косым и ущербным. Рыжих в Ливонии хватало, и пока лишь незначительная их часть ударилась в новую церковную обрядность, поэтому это не приводило к недовольствам и волнениям.

  Как Сампса и предполагал, торгаши, или, как они себя именовали на чиганский манер "барыги", вероятно, причисляя себя к баронам и прочим барам, свой пакгауз разбирать не торопились. Главный из них важно выхватил из кошеля несколько грамот, среди которых были и верительные. В частности, от князя Владимира. А также, почему-то от "епископа" Акима, увлеченно сочиняющего в Питьбе свою летопись, черпая вдохновение в сы-ма-гоне своего духовного товарища - вечно мрачного и желчного горшечника.

  Народ был пришлый, поэтому не знал, чем чревато внимание, проявленное к ним со стороны Сампсы Колыбановича. Каждый, даже тот, что с поврежденной конечностью, считал себя искуснее, умнее и правильнее суоми. Поэтому они взяли его в кольцо, намереваясь произвести правильное впечатление.

  - Ну, и что теперь? - не моргнув и глазом, спросил он.

  - А теперь ты поймешь, что власть с нами, духовенство за нас, так что никаких больше претензий к нам. Расходимся краями.

  - Даже так? - удивился Сампса.

  - Слушай, ты что - глухой? - взвился самый молодой, чувствуя свое стадо, а от этого силу и уверенность. - Иди отсюда, дедушка.

  - Какие-то вы неучтивые, - вздохнул суоми.

  - Ступай своей дорогой, - хищно раздул ноздри еще один из барыг. Он расставил ноги на ширине плеч, выпятил живот и многозначительно погладил левой ладонью правый кулак, величиной в помойное ведро. Он еще что-то хотел сказать, но вместо этого громко булькнул.

  В тот же миг послышался смачный шлепок в стену пакгауза. Длинная стрела, трепеща древком, вонзилась в одно из бревен. Торгаши посмотрели на нее, ничего не понимая, потом перевели взгляд на издавшего странный звук товарища. Тот с вываливающимися из орбит глазами шевелил перед собой пальцами полусогнутых рук и силился вздохнуть. Это у него не получилось, он подогнулся в коленах и упал на снег, сразу же обагрившийся тонкой струйкой крови из пробитой насквозь шеи.

  - Это что такое? - тонким голосом крикнул самый главный. - А где закон?

  - Нет у меня твоего закона, - ответил, не повышая тональности, Сампса.

  - А что есть? - совсем глупо поинтересовался тот.

  - Совесть, - пожал плечами суоми и добавил. - Сегодня прекращаете свою деятельность, через два дня здесь же, на очищенном месте, полсотни артигов серебра. Будете возражать - всех убью, один останусь.

  Не дожидаясь ответа, развернулся и пошел прочь. На снегу отдал концы самый грозный барыга. Его притихшие товарищи недоуменно смотрели друг на друга.

  - Хороший выстрел, - похвалил он Алешу, поджидающего его на берегу. Попович стоял весь потный, будто только что без роздыха клал в мишень одну стрелу за другой, у него видимо