есть, конечно же, знахаря. Они были хоть и не такие сильные арбуи, как Александр Свирский, но дело свое знали, и подымали на ноги самых разных больных. То, что парень выживет, Сампса не сомневался. Точнее, почти не сомневался.

  - Только ты не приведи ту, что шумит всегда, - напутствовал он свою подругу. - Эту, мать Родиона.

  Мать Роди, вероятно, и сама не пойдет, потому как отказалась в свое время от дара ворожбы (см также мою книгу "Не от Мира сего 2", примечание автора), но вредная Синица обязательно будет вредничать. Сампса вздохнул, в очередной раз дивясь тому, как может совмещаться в одном человеке беспредельная вредность днем и кротость, податливость и даже любовь ночью. Только он знал и ценил в своей подруге эти ночные качества, привязываясь к ней все сильнее и сильнее. От этого и мог терпеть любые капризы и самодурство своей юной пассии. Он был однажды женат, но постоянные отлучки из дома для жены сделались поводом, а потом и причиной, по которой она выставила его со двора. Причем, двор-то был его, но суоми на это закрыл глаза, потому что отец жены, испугавшись, как бы чего не вышло, предложил ему жениться на другой своей дочери. Дурная ситуация, от которой он ушел.

   И вот теперь, на старости лет, появилась у него подружка, молодая и беззаботная, так привязавшая его к себе, что он старался быть с ней терпеливым. Как-никак, последнее увлечение в его жизни, последняя песня уходящей молодости.

  - Не пытайся даже время терять с Родиной матерью, - еще раз напутствовал он Синицу, полагая, что та первым делом будет делать именно то, что ей запретил Сампса. - Парню нужна знахарка как можно быстрее. А иначе пеняй на себя.

  - А что - иначе? - сразу встрепенулась молодая женщина.

  - Не будет тебе от меня ни шубки, ни сапожек, ни праздничных подарков.

  Синица фыркнула, но теперь можно было быть уверенным, что ее персональная заинтересованность окажет свое воздействие: поручение будет выполнено точно и быстро. Чтобы потом, в случае чего, не преминуть вспомнить. А случаи, конечно же, еще представятся. 

17. На пороге Рождества.

  Алеша провел почти сутки в бане, столько же рядом находилась старенькая зубастая бабка Марфа. Когда Сампса спрашивал ее, что происходит, та только загадочно мотала из стороны в сторону головой и приговаривала:

  - Ай, что происходит!

  Суоми не топил свою баню до умопомрачения, желая всех в ней уморить, а поддерживал огонь слегка, чтоб и бабка не вспотела, и Алеша отогрелся. Когда парень впервые сам попил бабкиного снадобья, то он подумал, что дело теперь наладится, очнется путник и расскажет все обо всем. Но он ошибся.

  Сампса успел переделать все свои нехитрые домашние дела, а загадочный человек, обнаруженный им в забытой лесной избушке, все оставался глух и нем. Ну, хоть не умирает - и то хорошо. Наконец, бабка торжественно заявила:

  - Готовь, мил человек, стол. Попью, поем, а потом домой меня надо доставить.

  - А с этим парнем - что? - удивился Сампса.

  - А с этим парнем - ничего, - хитро блеснув глазами, заметила знахарка. - Из бани его можно вынести, да пускай спит себе, сколько влезет.

  - А до этого он что делал, разве не спал?

  - А до этого, мил человек, он умирал.

  Больше доставать вопросами старушку суоми не стал - по себе знал, что всегда говорится лишь то, что нужно, иного, пытай - не пытай, не дознаться. Он самолично отвез Марфу обратно в Пижи, чему та была несказанно рада - такой почет от известного и уважаемого человека! А напоследок она произнесла, все также хитро поглядывая на суоми:

  - Этот парень к тебе шел, это точно. Вот только заблудился слегка. Далеко его душа от тела ушла, потому что поранилась шибко. Вот поэтому тело-то его от раны той и не могло оживиться. У него древнее заклятье, которое и не заклятье вовсе, а судьба его переписанная. Где-то встретился он с той древностью, она его и зацепила. А как зацепила, так и поволокла за собою к Манале, хоть караул кричи. Ну, да теперь выкарабкается. Странный парень-то, из русов, но иной.

  Бабуська откланялась и ускакала в свой небогатый домишко, прихватив в виде подарка немного съестного. Им, колдовщицам и знахаркам, брать деньги, либо ценное что нельзя, иначе дар пропадет. Хотя, конечно, берут: но это уже шарлатаны - помощи от них никакой не будет, разве что расстройство и обнищание.

  Сон тем и отличается от смерти, что смертный сон не дает пробуждения. Была бы воля - человек бы спал до посинения. Очень редко встречаются люди, которые спать ложатся с большой неохотой, а просыпаются легко и проворно с мыслью: как замечательно, что уже можно не спать! Это, вероятно, самые главные князья и Батя-хан. Они всегда тревогой о людях живут, а, заботясь о народе, до сна ли!

  Первая мысль встающего спозаранку человека, это "надо сегодня спать пораньше лечь". Заставить себя открыть глаза - тоже искусство, выдержанное на силе воли. Почему так, интересно бы знать? Хотя и не интересно вовсе. Во сне человек почти что мертв, лежит, как бревно и ухом не ведет. Душе нужен покой, которого с земным телом никак не постичь, хоть тресни. Бодрствующие люди всегда в суете, а, стало быть, в полном томлении духа. Томятся, томятся - лег в кровать и аллес. Болезни, говорят, во сне вылечиваются, а еще человек растет в высоту (или в ширину) тоже не в активном жизненном цикле. Сон - это обещание покоя, это репетиция смерти. Черт, но как же никому не охота умирать! Хоть и не спи вовсе!

  Алеша проснулся в угловой комнатке дома Сампсы и долго никак не мог взять в толк: кто он и где? Болезнь ушла, оставив ломоту по всему телу, общую слабость организма и желание есть. Еды поблизости не было, а некоторое непривычное телу состояние должно было со временем пройти.

  - Ты кто? - спросила его молодая черноволосая и черноглазая женщина, сейчас же образовавшаяся подле его кровати.

  - Я Сампса Колыбанович, - ответил Алеша и подумал, что так, вероятно, и есть.

  - Да? - удивилась женщина.

  - Да, - зажмурился