Алеша, чем темнее становилось вокруг, тем отчетливее обозначался чертами фигуры и даже лица. Только глаза его оставались черными кругами, будто всегда в тени.

  - Так ты же поп Миша из Герпеля! - обрадовался Илейко. - Точно.

  Алеша глубоко вздохнул и пропал. Больше в пещерах Пасхи двум товарищам он не показывался. Он вообще больше нигде не показывался, обнаружив себя лежащим на полке в бане, расслабляющее тепло со всех сторон, а на лбу обжигающе холодная повязка со льдом. Попович знал, что замерзающим людям, порой, приходят ощущения тепла и покоя, желание спать и никогда не просыпаться.

  Но тогда замерзал он не в одиночестве - кто-то, кого не удавалось никак разглядеть, приподнял его голову и влил в рот сладкий и терпкий горячий настой.

  - Ну, вот, уже сам пить начал, - проговорил незнакомый голос, и ему чудовищно захотелось спать. Но спать нельзя, можно замерзнуть. Надо еще Илейке Нурманину помочь и его товарищу Михайло Потыку. Только, где они? Да и сам он - где?

  Полузамерзшего Алешу Поповича подобрал Сампса Колыбанович.

  Едва дождавшись, когда закончится снежный ураган, он встал на лыжи, ослушавшись наставлений своей пассии, прозванной в деревне "Синицей" (talitiainen - большая синица, в переводе с финского языка, примечание автора). Что-то заставляло его двигаться в сторону от обжитых мест, за топи Гатчи, за мхи Габанова. Что-то, словно, звало его, просило и нуждалось в его присутствии. Сампса, по обыкновению, коснулся обеими ладонями земли на самой высокой точке горы, где стояла Сари-мяги. Ветер постоянно сдувал с нее снег, так что для этого не пришлось закапываться. Он ничего не почувствовал, но это его не обескуражило - требовалось время, чтобы ощутить землю.

  Понять, что же, собственно, его так обеспокоило, удалось почти сразу. Скорее всего, и старец Александр Свирский внял далекому позыву о помощи и постарался усилить чужую просьбу, потому что сам он никак бы не успел добраться до нужного места вовремя. Сампса был знаком со старцем, но их встречи, если таковые случались где-нибудь в приладожском лесу, всегда были очень непродолжительны по той простой причине, что их жизненные пути шли параллельно друг другу. Поэтому суоми к Свирскому в гости не ходил, а тот вообще ни к кому не ходил. Так и жили, сохраняя уважение друг к другу.

  Александр Свирский был предпоследним олонецким арбуем. Ну, а последним арбуем сделается тот, кто встретит последний закат этого мира.

  Сампса Колыбанович принадлежал к другому роду-племени, но его возможности в чем-то тоже равнялись потенциалу старца. Только использовал он их для других целей.

  Ему частенько доводилось драться, он к этому делу привык и даже, в некотором роде, привязался. Весь народ считал, что сила его в волосах, точнее - в гриве. А сам Сампса не пытался никого в этом разубедить. Холил и лелеял свою растительность и тайно радовался, что, несмотря на солидный возраст седины у него не прибавлялось. "Я ливонец, значит - лев. А у льва должна быть грива", - смеялся он. - "Ливонский лев, если он нарисован - самый правильный герб в мире".

  Суоми не смог бы объяснить, каким образом он угадал направление движения, которое привело его в конечном итоге к заброшенной избушке, но никто его об этом и не спросил. Кое-как откопав из-под наметенного сугроба дверь, он обнаружил почти мертвого парня, скрючившегося на лавке под меховым одеялом. В домике было уже давно не топлено, и если бы не укутавший его снег, не позволивший срубу совершенно выстудиться, окоченел бы парень окончательно и бесповоротно.

  Сампса понимал, что дорого каждое мгновение, поэтому первым делом растопил очаг, уложив в него почти весь запас дров. Пока избушка прогревалась, он отправился на опушку леса, чтобы изготовить легкие походные сани-волокуши. В самом деле, не на плече же он понесет такого богатыря! А то, что парня нужно срочно доставлять в Сари-мяги, было очевидно. Без помощи знахарей из Пижи не обойтись.

  Суоми умел лечить людей, но не умел их вылечивать. Для этого требовалась практика и знания, переданные по наследству, либо иным образом.

  Парень, судя по натруженному телу, был воином, от тепла он как-то обмяк, но в себя не приходил. Сампса с трудом разжал ему зубы и влил в рот сы-ма-гон, настоянный на малине и еще кое-чем, что способно было оживить любого самого захудалого мертвеца. Но этот человек и ухом не повел: только в животе у него что-то заурчало и утробно взвыло, то ли от радости алкоголя, то ли от ужаса голода. Суоми знал, что только жидкая пища сейчас способна усвоиться истощенным организмом.

  Уже в пути он подивился: сколько здесь лесов исходил, а ни разу ни эту избушку, ни тот пустырь бесснежный не видел. Какое-то нехорошее место выбрал себе этот путник, чтобы умереть. Парень был совсем незнаком Сампсе, но он не сомневался, что именно от него пришел тот позыв о помощи. Значит, он его знал. Хотя, кто не знает Сампсу Колыбановича, грозу всей судейской системы!

  Сделалось темно, но это суоми нисколько не смутило: и снег отсвечивал, и совсем скоро луна появится. А вон и волки прибежали.

  Небольшая стая волков, взбрыкивая ногами, некоторое время покружила вокруг методично рассекающего ночной простор человека. Им было любопытно, кого же везет на своих волокушах этот двуногий - еду, либо добро. Они принюхались: оказалось ни то, ни другое. В санях лежал покойник, ну, или почти покойник.

  - Ребята, - сказал им Сампса. - Чем без толку тут резвиться, к старцу бы побежали! У него и еда есть, и про то, что я успел к этому парню, передадите.

  Волки не заставили себя упрашивать: с их сноровкой они уже к утру устроятся спать где-нибудь возле скита Александра Свирского. Предварительно, конечно, доложат, как умеют, просьбу суоми, и отобедают, чем Господь пошлет. Не жизнь - приключение. А ночь придет - на луну выть можно, зайцев всяких с ночлега подымать, птицу боровую из-под снега корчевать. А что еще остается? С волками выть, по-волчьи жить.

  Заполночь добравшись до дома, Сампса внес парня в баню и, испросив извинения у баннушки за визит не в срок, растопил печку. Выбежавшая на шум Синица, конечно, возмутилась, а потом возмутилась еще больше, когда суоми послал ее на запряженных санях в Пижи - нужно было привезти знахарку, либо доктора, то