- древние, мощенные диким булыжником, дороги шли до самой кромки океана и там резко обрывались. Очень мудрый и предусмотрительный Дух, а имя его, конечно же, Аку-аку (aika - время, в переводе с финского, примечание автора).

  - Олле лукойе, - выругался Илейко.

  - Абырвалг, - дополнил его Потык.

  Лив решительно повернул от печи и, двигаясь неуклюже и неловко, пошел в пустоту. Почему-то он каждый миг ожидал, что под ногами разверзнется бездна, хотя старательно прощупывал и простукивал копьем все шаги перед собой. Потык, боясь споткнуться и скопытиться, семенил сзади.

  Алеша узнал, что мгла подземелий не беспредельна. Точнее, он не узнал, а это знание появилось у него в голове само собой, стоило только об этом задуматься. Чтобы осветить часть пространства не надо было завывать "святые кресты, святы боже, да помилуй нас", а всего лишь взять одну из маленьких статуэток, кое-где встречающихся по подземельям, тряхнуть ее, как следует, а еще лучше - трахнуть ею о тот же подиум, где она ждала своей участи, и все, дело сделано. "Да будет свет, сказал Ильич и бросил в лампочку кирпич". Мана задействовала люминесцент, а тот задействовал тьму. Та расступилась и явила взору свою страшную харю, руки дрогнули, фонарь упал. Опять ночь, можно перевести дух.

  Откуда взялись эти светящиеся статуэтки, даже Алеша не знал, вероятно, это была совсем закрытая информация. Считалось, что они изображали женщину. Но та получилась какая-то несимпатичная и бесформенная: чуть наметившаяся грудь, монументальный зад и людоедский оскал. Вероятно, потому что материал для поделки - редкая порода базальта - водился только в Африке, а там промышляли еще те резчики по камню.

  - Вам надо спуститься всего лишь на один уровень, - сказал Попович неуклюже передвигавшимся людям.

  - А что будет, если больше? - тут же поинтересовался Илейко.

  - А ничего, - ответил Алеша. - Ничего хорошего.

  Ниже располагалась долина, именовавшаяся без особой оригинальности, Долиной Смерти. Человек, во плоти и рассудке - хотя про рассудок, конечно, лишнее - попав в нее, превращался в туман, растворялся, делался частью Маны (об этом рассуждали в свое время и Тур Хейердал, и Джеймс Кук, и Жак-Ив Кусто, и Кэтрина Раутледж, а также проверил - вероятно, не на своей шкуре - профессор Эрнст Мулдашев, примечание автора).

  Лив дошел, наконец-то, до стены и, не задумываясь, пошел вдоль нее направо. Скорость их передвижения увеличилась, но цель не приблизилась. Покорно шествовавший следом Потык, вдруг, спросил:

  - Туда мы повернули?

  Илейко остановился и прислушался - ответа не было. Он снова пошел, полагая про себя, что теперь, вероятно, самое главное - сам процесс. Движение дает надежду, неподвижность - только отчаянье. Можно до посинения блуждать в темноте и никуда не выйти, а можно сесть тут же и расслабиться. Не стоит сомневаться - тьма совсем скоро раздавит тебя, как мелкую букашку. И начнет это дело с разума.

  - I used to rule the world:

   Seas would rise when I gave the word.

   Now in the morning I sleep alone sweep the streets I used to own

   I used to roll the dice feel the fear in my enemies eyes

   Listen as the crowd would sing: "Now the old king is dead! Long live the king!"

   One minute I held the key next the walls were closed on me

   And I discovered that my castles stand upon pillars of salt, and pillars of sand

(Coldplay - Viva La Vida, примечание автора),

- пропел в полголоса невозмутимый Потык.

  "Бывало, я правил миром:

  Моря вздымались по моему слову.

  Теперь же утром я сплю в одиночестве

  Подметаю улицы, которые когда-то принадлежали мне.

  Бывало, я метал кости, чувствуя страх в глазах моих врагов

  Слушал, как толпа пела: "Теперь старый король мёртв! Долгой жизни королю!"

  Минуту я держал ключ, в следующую - стены сомкнулись вокруг меня,

  И я познал, что мои замки стоят на колоннах из соли и колоннах из песка"

 (перевод, примечание автора).

  Алеше трудно было понять, день сейчас, или ночь. Жар у него спал, пришла жажда. Если бы не огромнейшая слабость всего организма, он бы считал, что болезнь ушла. Попив прямо из горшка, он внезапно понял, что самому ему не справиться. Ни выздороветь, ни выйти из этой избушки, он не сумеет. Сил хватало только на то, чтобы не падать, про возможность открыть дверь самому он даже не думал. Сможет ли он выжить в таком заточении? Конечно, сможет, но недолго.

  А помощи ждать было не от кого. Может быть, мать, а потом и отец почувствуют, что с их сыном приключилась беда, но они так далеко, что это приведет лишь к слезам. Умирать совсем не хотелось. Все его навыки руса не пригодились в борьбе с внезапным недугом. Тело отказывалось бороться. Лишь душевная крепость помогает не сложить руки на груди и больше не вставать.

  Алеша опустился на одно колено, оперся обеими ладонями об настил и проговорил:

  - Сампса, почувствуй! Помоги, Сампса!

  На самом деле, конечно, его слабый шепот не создал даже никакого эха в четырех стенах. Но почему-то отнял столько сил, что Попович медленно дополз до лавки и забылся, неуклюже устроившись на грубой скамье.

  - Возьмите под стеной фигурку, - сказал Алеша, заметив, что пещерные пленники добрались до очередного поворота, где в нише стояла светящаяся скульптурка.

  Илейко нащупал маленькое каменное изваяние и почему-то подумал о своем крестном дядьке.

  - Сюда бы Сампсу Колыбановича, - сказал он, не обращаясь ни к кому, и тут же поправился. - А лучше - нас бы к нему.

  Алеша удивился, ибо тоже недавно того помянул. Он в двух словах разъяснил, что делать с этим обработанным куском камня в руках у лива:

  - Бей его!

  Потык на всякий случай прикрыл свое самое, как он считал, уязвимое место обеими руками, сложив ладони под животом. Но Илейко ударил фигуркой, как надо - снизу вверх. Та сразу же зарделась.

  - Красный фонарь, - объявил он