туда снега, Алеша в очередной раз открыл глаза. Голова кружилась, любое движение отзывалось позывом к рвоте. Но он все же пересилил себя и спустился к очагу. Перед тем, как добавить и разжечь дрова, он, превозмогая дурноту, открыл дымное оконце и отметил без всякого удивления, что оно засыпано снегом. Развести огонь в таком случае было равносильно попытке удушить самого себя.

  Алеша, сколько было рук, сгреб в дом снег, прикладывая его ко лбу и пополняя талую воду. Холод над бровями на несколько мгновений принес облегчение, но потом сделалось так зябко, что прямо до судорог. Ему даже пришлось укутаться в меховое одеяло и присесть на лавку, чтобы тело перестало содрогаться от крупной дрожи. Попович непослушными руками вытащил из своей котомки кусочек ржаного хлеба и щепотку соли. Сам есть не стал, а смешал соль с золой из очага, посыпал этим делом хлеб и положил в угол. Не собираясь останавливаться в этой избушке надолго, он не провел так называемый "выкуп места", теперь с запозданием вспомнил. Задабриванием духа - покровителя очага ливвики делали всегда, если, конечно, попы не видели. Владыка земли, maan haldia (на ливвиковском, а по-фински maan haltija, примечание автора) после обряда "здравствования земли" если и не помогал, то не безобразничал.

  "Прости меня, Тонту (tonttu - домовой, в переводе с финского, примечание автора), прими хлеб с солью, чтоб избавить меня от дурного глаза, чтоб не занес я в дом нечисть. Поделись с Лиеккиё (liekki - огонь, в переводе с финского, оказывал влияние на деревья, травы, корни, примечание автора), чтоб не сжег меня изнутри, чтоб дал силу выдержать жар".

  Алеша разжег огонь, а потом подошел к дымному оконцу, чтобы копьем расчистить снег. Но дом ощутимо шевельнулся, и снежная пробка осыпалась сама по себе.

  - Вот и хорошо, - сказал Попович. - Вот и замечательно. Некогда мне со снегом возиться, у меня люди погибают.

  Он неожиданно вспомнил и про Илейку Нурманина и про Эйно Пирхонена. Чудной сон, ну так в этом доме все сны отчего-то столь явны, что не обращать на них внимания нельзя. Алеша выпил кружку медового настоя, ощутив на несколько мгновений облегчение, поэтому поспешил залезть обратно на свое ложе под покрывало. Ждать, когда дрова прогорят, чтоб закрыть дымное оконце, он не стал. Едва укрыв себя одеялом, упал в беспамятство.

  Впрочем, какое это беспамятство? Он снова был возле двух человек в глубоких темных пещерах.

  - Надо идти вниз, - сказал Алеша.

  - Почему ты так думаешь? - отозвался Эйно Пирхонен, который заимел теперь новое имя - Потык Михайло Иванович (см также мою книгу "Не от Мира сего 3", примечание автора).

  - Почему вниз? - почти одновременно с ним спросил Илейко.

  Потык поднялся на ноги и принялся крутить по сторонам головой, всматриваясь: все равно ни черта не видно. Илейко же, встав на карачки, пощупал пространство вокруг себя обеими руками.

  - Пустота и безмолвие порой рождают звуки, - сказал Михайло.

  - Прелестно, - согласился Илейко. - Звуки членораздельные, я бы даже сказал, побудительные. Может, стоит им внять? Все равно сидим тут уже неизвестно сколько времени. Мне так кажется - вечность. Могут гуанчи время чувствовать?

  - Могут, - ответил Потык. - Только здесь нет времени, здесь даже камни становятся рыхлыми.

  Алеша с этим высказыванием согласился. Каменные истуканы, как их величали "моаи", действительно могли становиться рыхлой землей. В данном случае рыхлой землей были сами камни (muhea maa, в переводе с финского, примечание автора). Ну, а время...

  У подножий Jumalan-maa (Джомолунгма, напоминаю, примечание автора) люди всегда считали, что камни - кристаллизованные ангелы времени. Состояние материи ангелов - камень. А время - самая мощная энергия в Мире. Алеша не мог бы объяснить, откуда у него взялись столь странные познания, но это, вероятно, было сейчас неважно. Его тело умирало где-то в приладожских лесах в странной избушке, вероятно - в часовне при старом кладбище, а дух всем своим духом стремился помочь двум людям, оказавшимся в практически безвыходной ситуации. "Душа обязана трудиться и день, и ночь" (Заболоцкий, примечание автора).

  - Вам надо идти вниз, - повторил Алеша. - Только там выход.

  На этот раз никто из людей переспрашивать не стал. Илейко поднялся на ноги и нащупал плечо своего товарища.

  - Пойдем к ближайшей стене, как слепые ходят, - сказал он. - Если выход один, то как бы мы вдоль нее ни двигались, все равно его достигнем. Закон лабиринта.

  - Может жизни не хватить, - проворчал Потык.

  - Ты куда-то торопишься?

  Они действительно принялись двигаться: лив впереди, ощупывая копьем пол, чтоб не угодить в какую-нибудь яму глубиной в пол Земли, а гуанча сзади, одной рукой держась за его плечо, а другой скользя вдоль стены.

  - Ты веришь, что выход один? - нарушил молчание Потык.

  - Выбора все равно нет, - пожал плечами Илейко. - Так что шагаем, пока шагается.

  - Вы идете по кругу, - сказал Алеша. - Это не стена, это печь посреди пещеры.

  Лив так резко остановился, что Михайло наступил ему на пятку.

  - Если это печь, то мы на адской кухне, - словно, сквозь зубы пробормотал он.

  Действительно, некоторые понятия, соотносящиеся с этим местом, имели довольно мрачные толкования. Например, та сила, что влияла на камни, та каменная энергия, называлась здесь не иначе, как Мана (mana, manala - царство мертвых, смерть, в переводе с финского, примечание автора). Все в пещерах и вне их было пропитано этой субстанцией. Даже моаи, каменные истуканы, не сидели просто так сложа руки (istua - сидеть, в переводе с финского, примечание автора), а разгуливали друг за другом, а иногда и по два-три в ряд, подпитываясь от неких постаментов-площадок этой энергией.

  Фокус заключался в том, что эти постаменты были выпуклыми, что не позволяло чудовищно тяжелым каменным статуям покоиться на них без влияния изнутри. Пока была Мана, истуканы стояли вертикально, если же Мана, вдруг, иссякала, то и гиганты валились носами в землю. Дух этих пещер, этих статуй, всего этого - распределял энергию по своему усмотрению и преследовал свои загадочные цели. Кто-то из истуканов, подзарядившись, как следует, уходил в воду, а потом - под воду, а потом - пес его знает куда. Для удобства передвижения