сиянием. Он знал, что видеть что-либо ночью, когда, к тому же, луна вовсе поглотилась тенью, невозможно. Но он видел и, причем, достаточно отчетливо. Северное сиянье?

  Додумать Попович не успел: дверь в дом еле слышно отворилась, и в жилище проскользнул человек. То, что это был именно человек, а не что-то другое, Алеша понял сразу. Так пахнуть может только давно немытый, никогда не стиранный, полностью опустившийся смерд. Он страшно смердел, смертельно.

  Человек тем временем, словно наощупь ступая, подошел к лавке, без всякого сомнения, уверенный в ее присутствии и расположении. Он поднял над головой топор и несколько раз ударил им, вонзая лезвие в скамью, между делом разрубив дорожный мешок Алеши.

  Попович спрыгнул со своего ложа, одновременно выправляя для удара свой узкий хорошо заточенный меч. Прыжок его затянулся по времени, словно воздух вокруг вдруг превратился в вязкий кисель. Алеша даже испугался, что смерд, воспользовавшись его зависанием, разрубит его на лету, как овода в летний полдень. Но тот тоже начал двигаться также медлительно и пустить в ход топор не спешил.

  Алеша каким-то образом увидел, что ворвавшийся в сруб смерд не один - вокруг дома стояли еще несколько фигур, принадлежность которых к человеческому роду-племени было под вопросом. Но об этом нужно было заботиться потом, пока же следовало как-то долететь до пола и нанести свой уже неоднократно тщательно выверенный удар.

  Со всей своей силой и резкостью, он опустил меч лезвием вперед в промежуток между ключицей и шеей смерда. Меч вонзился в туловище, не встречая сопротивления костей до самой рукояти. Выдернув оружие так же стремительно, он наконец-то почувствовал под ногами пол и развернулся всем телом к входу. Никто в дом больше не врывался.

  А смерд, не издав ни звука, обвалился, словно тряпичный, наземь. Из него вытекло совсем немного крови, клинок Алеши пробил насквозь его сердце. Тот даже и не понял, вероятно, что умер.

  С улицы раздалось глухое ворчание, никак не складывающееся в слова. Попович приготовился сражаться, перехватившись за рукоять двумя руками, но врываться в приоткрытую дверь никто не спешил. Наоборот, тело смерда, вдруг, начало скользить по полу к выходу. Это выглядело несколько неестественно, словно его кто-то вытаскивал из дома за ноги.

  Алеша догадался обратить свой взгляд не прямо на двигающийся труп, а попытать "боковое зрение". Теперь он увидел две невероятно длинные когтистые лапы, уцепившиеся за ноги смерда откуда-то извне. Тело исчезло, а дверь закрылась сама собой.

  В тот же самый момент время вновь обрело способность течь естественным образом, меховое одеяло опало с устроенных в углу жердей, а рев извне трансформировался во вполне членораздельное шипение.

  - Впусти нас, человек! - настаивал кто-то за дверью.

  - А ху-ху не хо-хо? - ответил Алеша, подивившись своему голосу, который вдруг показался ему совсем неуместным в данной обстановке. И он догадался почему.

  Алеша сказал эти слова вслух, а шипящие голоса раздавались прямо в его голове.

  - Какой плохой сон, - сказал он сам себе. На этот раз язык его начал заплетаться, как у пьяного или обожравшегося мухоморов.

  Попович сначала подошел к двери, но открыть ее отчего-то не решился. Он оказался у дымного оконца и толкнул его наружу. Прямо в лицо ему смотрели два совершенно круглых глаза, светящихся зловещим багровым цветом.

  - Впусти нас, человек!

  - Мыны-быны, - сказал Алеша - его язык окончательно утратил способность двигаться.

  Это были другие глаза, не те, что, порой, мучали его своим взглядом во сне. Но память об преследующем его взоре сыграло странную штуку. Попович возмутился: сколько можно? Делать нечего, только в гляделки играть?

  Он в полном бешенстве резко плюнул в окошко, ощутив, как слюна потекла по его подбородку. Значит, не плюнул. Но глаза с той стороны еще больше округлились, хотя - куда уж больше? Они отдалились, словно осознав, что их могут ужалить какой-нибудь лучиной так, что никакой глазной врач потом не сможет вернуть зрение.

  "A Flash in the Night" - сказал Алеша и обнаружил себя лежащим на полу возле перевернутой лавки. Он это дело не увидел, а именно обнаружил: кругом была такая темень, хоть глаз выколи. Глаз выколи? Он потрогал себя за лицо и констатировал, что все на месте, просто ночь такая темная, луны нету.

  Он поднялся на ноги, удивляясь, как же так вывалился со своего ложа? Наощупь достал лучину, раздул в очаге присыпанный золой уголек и огляделся вокруг в неверном свете заплясавшего пламени.

  Все, как и было, камни вокруг кострища не успели остыть, ну, а сквозняк - от открытой дымной дверцы. Неужели перед сном забыл ее закрыть? Дверь в дом плотно затворена, чтобы открыть снаружи, надо повозиться, так что все в порядке.

  Алеша пожал плечами, снова залез на свое место и сразу же заснул.

  Еще не забрезжил рассвет, как он снова раздул в очаге огонь, вскипятил себе горячего настоя с медом, подействовавший на организм должным образом: не спать, не спать, не спать.

  Снаружи также медленно, словно нехотя, падал снег. Тишина вокруг, будто в целом мире никого боле не осталось: только он, эта избушка, эта зима и эти следы вокруг. Попович протер глаза, удивляясь - когда он пришел на ночлег, ничьего присутствия поблизости не наблюдалось. По крайней мере, снег на это не указывал.

  Отпечатки ног перемежались с отпечатками рук, впрочем, без разницы - руки и ноги оставляли примерно одинаковые следы, и мерно падавший снег пока так и не успел их запорошить. Кто-то стоял у избушки и временами переходил с места на место. По форме они напоминали человеческие ладони с очень короткими пальцами, оканчивающиеся вполне устрашающими по размеру когтями.

  В этой части Ливонии, от Олонца и на север, народ верил в существование людей-волков. Те, будто бы, временами появлялись в одном месте и там же исчезали, успев, правда, изрядно напугать невольных свидетелей своего существования. На людей нападали не очень, разве что на полных чужаков, например, наблюдателей из арабских стран, либо на чиган. Верить жертвам приходилось на слово, а слово у них, как известно, всегда не соответствовало делу. Слэйвины, а особенно в их поповской составляющей, обзывали странные существа оборотнями и считали их творениями олонецких арбуев. Арбуй - это тот же самый волхв (arpoja - прорицатель, предсказатель, тот, кто ворожит, в переводе с финского, примечание