окончательно раздавила замешанная на этой государственности религия. Для устранения духа свободы требовалось изменить дух истории, что и было проделано с большим успехом бывшими язычниками, неожиданно так упавшими на созидаемую ими Веру, что масштабность процесса мог быть сравним только с всемирным потопом, в котором нашли спасение всего-то "каждой твари по паре". Реликвии и постулаты Веры планомерно перенеслись Крестовыми походами в бесплодную землю, а уж потом были частично доставлены обратно. Частично, конечно же, уничтожены. Так легче контролировать объективную реальность, данную нам в ощущениях.

  Вот и остались от сарматов одни воспоминания. Но они почему-то носили характер разнузданной бесовщины: сарматы - это киргизы, либо вовсе таджики, азиаты, одним словом, кочующие по пустыням совместно с собратьями по несчастью - скифами.

  Но и остров Саремаа (sarit - поток, в переводе с рунического санскрита, примечание автора), и Сарьское село, и даже деревня Сари-мяги (см также мою книгу "Радуга 1", примечание автора) - это приветы далекого прошлого. Если же это осознавать, то и прошлое тебе может посодействовать: здесь усталость проходит скорее, силы восстанавливаются быстрее, голова работает лучше.

  Конечно, Сампсе повезло с местом, где он родился. Точнее, родился он в нужном месте. Но он ни на что другое его не променял, какие бы дальние страны, какие бы дивные картины он не видывал. Пусть рядом Габаново (hapan - кислый, в переводе с финского, примечание автора), где растут только мхи, пусть поблизости Гатчи (hauta - могила, в переводе с финского, гать - гиблое место, примечание автора) и колдовская деревня Пижи, но зато тут же по соседству и Инема (ihmemaa - страна чудес, в переводе с финского, примечание автора).

  Словом, Алеша жаждал оказаться в этой загадочной земле, да рядом со старожилом - на сколько вопросов можно получить ответы!

  Двигаться он решил напрямик, а не вдоль наезженной дороги по Волхову к Ладоге. Все хляби замерзли и покрылись снегом, причем снег шел каждый день, словно наверстывая потерянное в оттепель время. А вот самый страшный враг человечества - ветер - не тревожил совсем. И от этого погода казалась просто идеальной.

  Привязавшиеся, было, собаки поскакали вокруг недолго, примериваясь, стоит ли облаять, либо пусть себе идет человечище, потом все разом плюнули и повернули к своим родным помойкам. Прочие домашние животные мирно паслись в своих хлевах, только кошки шмыгали по своей кошачьей надобности. Но они даже не замечали удаляющегося от тепла и пищи путника. Вороны, конечно, заметили, но им было лень. Они сидели на деревьях, тупо переглядываясь друг с другом, и временами крякали. Совсем скоро о близком городе не напоминало ничего.

  Алешу это дело совсем не удручало, он умел выживать в любых непростых условиях, а тяготения к человеческому обществу вообще не испытывал никогда. Наоборот, сердце переполнялось какой-то радостью, и замершая природа эту радость только полнила.

  До самой реки Свирь он дошел без приключений, даже заночевав один раз посреди зимнего леса. Снег пока еще не слежался, так что из него трудно было соорудить себе иглу - снежную избушку - но шалаш из лапника, покрытый сверху тем же снегом прекрасно справился с сохранением тепла. И вопреки устоявшейся практике: "нам снится не то, что хочется нам, нам снится лишь то, что хочется снам" (стихи В. Шеффнера, примечание автора) - спалось сладко и без ненужных образов. Ночью к ночлегу приходили волки, потоптались на месте и, не издав ни звука, ушли. Полагаться на миролюбие четвероногих не столь уж и наивно, если, конечно, рядом нет каких-нибудь левых двуногих.

  Алеша даже позволил себе порыбачить в облюбованной маленькой заводи на замерзшей Свири. Привязанными к длинному шесту крючками удалось вытащить одного за другим двух налимов, что вполне хватило на обед.

  Ветер все также не давал о себе знать, что не могло не радовать. Медленно падающий снег, не самый крепкий морозец - поди, попробуй не запеть!

 - We're spinning round on this ball of hate

   There's no parole, there's no great escape

   We're sentenced here until the end of days

   And then my brother there's a price to pay

   We're only human, we were born to die

   Without the benefit of reason why

   We live for pleasure - to be satisfied

   And now it's over there's no place to hide

(Alice Cooper - Brutal Planet - примечание автора)

 - затянул Алеша первое, что пришло на ум, и удивился себе. Сколько себя помнил, но песен не пел никогда.

  "Мы вертимся на этом шаре ненависти,

  Нет ни освобождения, ни плана побега.

  Мы осуждены быть здесь до конца дней.

  И в конце, брат, нам придётся заплатить по счетам.

  Мы только люди, мы были рождены, чтоб умереть,

  Хотя от этого нет никакой пользы.

  Мы живём ради одних удовольствий, ради удовлетворения.

  А теперь всё кончено, здесь больше негде спрятаться"

(перевод, примечание автора).

 Словно, прислушавшись к столь оптимистичным словам, откуда-то вылетело, поплутало по свету и, наконец, накрыло Поповича смутное чувство тревоги. Он ушел с реки, углубившись в лес, но тревога не исчезала. Хруст снега под лыжами, треск деревьев от мороза, даже остальное полное безмолвие, почему-то вынуждало его беспрестанно оглядываться по сторонам. Алеша даже несколько раз останавливался и самым усердным образом проверялся - пусто, никто за ним не следил.

  Он знал, что где-то в этих краях живет удивительный старец, Александр Свирский, но идти к нему не собирался. Незачем тревожить человека в его одиноком служении Господу. Простое любопытство - это не причина и даже не повод.

  Ему попались несколько обширных полян, похожих на не столь давние вырубки. Где-то здесь располагалась деревня, целиком занимающаяся заготовкой леса. Вообще-то, этим занимались преимущественно мужчины, но и женщины тоже не выпускали из рук топора - они рубили сучья. Но эти поляны были странными - поблизости никаких рек, по которым можно было сплавить древесину в Мегрегу, Олонку и, наконец, в Ладогу.

  - Ну и где эта Самбатукса (sambadhya - принадлежащая, taksa - дровосек, в переводе с рунического санскрита, примечание автора)? - проговорил Алеша, окидывая взглядом лес. Он, вообще-то, надеялся эту ночь провести