женщину он не мог. Вот он и не проронил ни единого слова упрека, чувствуя, как нехорошо ему становится, как старость и дряхлость заполняют собой каждую клеточку его могучего организма.

  Синица после полудня ушла, но к ночи не вернулась. Не пришла она и утром, зато под вечер явился Алеша.

  - Как же так она поступила? - спросил он, не пытаясь выспросить подробности - все и так казалось очевидным. - Она ж, вроде как, любила тебя.

  - Знаешь, Алеша, порой люди творят такое, чего и объяснить потом не могут, - вздохнул Сампса. - Не уверен, что она взяла ножницы в руки со зла. На святках всякое случается, и хорошее, и плохое. Старуха Виеристя - вот кто одолела Синичку.

  Эта злокозненная ведьма с длинными черными волосами, если зимой, или просто копна сена - если летом, вредничала, как могла. Считалось, что Виеристя могла переходить с неба на землю, а затем в подводное царство. Ее путем-дорогой был крест, который было принято ставить под Крещение у проруби - во время святок, по древним представлениям, существовала прямая связь двух миров (vie(da) - нести, risti - крест, примечание автора).

  Алеша не очень доверял байкам о Виеристя, но как тогда можно было объяснить внезапное помрачнение, случившееся с Синицей? И Вий, и Виеристя никогда не действовали сами, для этого существовали слабые люди, весьма подверженные чужому влиянию. Назвать же "Далиду" сильной язык не поворачивался.

  - Почему же она ушла? - попытался понять поведение женщины Попович.

  - Да потому, что она любила меня того, а этот я - уже другой, - тщился объяснить Сампса.

  Алеша понимал, но не очень. Если Синица была лемпи, то вся ее сущность - любовь. А где любовь - там и жалость. Если она ушла, ничего с собою не прихватив, значит, надеялась вернуться, значит, вернется обязательно.

  - Понимаешь, Алеша, у каждого человека есть ость. У кого-то она в другом человеке, чаще всего - в жене, у кого-то в увлечении - камень режет, либо на рыбалку ходит, у некоторых - в деньгах. А у меня, так уж сложилось, в моей гриве. Не моя это была прихоть, точнее, не только моя. Отними эту ость - сделается человеку нехорошо, хиреть начнет и вовсе помрет. От скуки ли, от тоски - кто знает? Безрадостно жить становится. Если это дело удается пережить, то приходит человек в норму рано или поздно. Но для этого нужно время. Ты понимаешь, Алеша? Время. А его у меня нет.

  Словно в ответ снаружи что-то зацарапало по бревнам сруба. Тьма пришла в Сари-мяги. На этот раз она не была пустой.

  Дом внезапно дрогнул от мощного удара в стену, будто что-то огромное бросилось на возникшее препятствие, преграждавшее путь к двум человекам.

  - Мыши скребутся и от мороза бревна, просаживаясь, трещат, - пожал плечами Сампса.

  - Большие мышки с большими когтями и крепкими плечами, - усмехнулся Алеша.

  - Чудес-то не бывает, - суоми присел на лавку. - Даже самых злобных чудес в мире.

  - Вот это и скажешь им, этим чудесам, - заметил Попович и кивнул на входную дверь.

  Несмотря на то, что она вела в сени, а не на улицу, доски ее начали зарастать изморозью так быстро, будто их кто-то нарочно замораживал. Едва дверь полностью ощетинилась колючим инеем, из-за нее раздался свистящий шепот: "Впусти меня, Сампса".

  - Ну вот, еще и года не прошло, - вздохнул суоми. - Начались чудеса. И ведь, знаешь, рано или поздно они кончатся. Мне бесконечно жаль, что ты не ушел.

  Алеша ничего не ответил. Он занялся делом. В навьих, либо каких иных промыслах существуют правила, которым эти твари придерживаются, вольно, либо невольно. Это не люди, для которых нет никаких правил, хоть и нелюди.

  Он вывалил все добытое ими у барыг серебро на стол и разделил на пять равных частей, про себя пересчитав: ровно 50 артигов - не обманули демоны торговли.

  Получалось как раз по серебряному затвору на дверь и все четыре окна. Отлично, теперь оставалось только пересыпать вдоль всех стен тонкой дорожкой из соли и можно считать, что протокол соблюден. Конечно, не помешал бы и круг где-нибудь в центре, очерченный мелом, но Попович пока решил не усугублять ситуацию. По обстоятельствам.

  - Ай, молодец, - слабо усмехнулся Сампса. - Где ж ты такому обучился?

  - Так школа русов - ответил Алеша, впервые почти с гордостью признавшись в своей былой к ним принадлежности.

  Сампса про себя похвалил бабку Марфу, углядевшую в парне руса. Однако никаких надежд, что им удастся в святки противостоять балующему злу даже со всеми навыками руса, он не питал.

  По чердаку кто-то пробежал, и Алеша, хлопнув себя по лбу, подошел к печке. Очаг должен гореть, огонь - не просто тепло, это еще и защита. Жаль, дров можжевеловых не было, но обнаруженные осиновые поленья тоже хороши. Осина - она, как и серебро, способна к очищению и воды, и воздуха, и кое-кого еще. Едва он открыл печную дверцу, как целый клуб сажи, перемешанной с золой, вылетел к нему в лицо. Попович отпрянул, хватаясь за меч, соображая, что печная заслонка-то закрыта - стало быть, никого в топке нет. Так, выдают желаемое за действительное.

  Он поджег бересту и поднес ее к выложенным в очаге осиновым дровам, огонь охотно заплясал свой огненный танец. Внутрь дома повалил дым. Ничего, дело житейское, придется потерпеть: заслонку надлежит открыть, когда пламя наберет силу.

  Тотчас же сверху раздался исполненный тоски и ненависти вой - даже котам, даже в начале весны так орать не удастся. Оно и понятно: коты от своих кошачьих чувств завывают, а наверху ни о какой чувственности речи быть не могло.

  - Мочи козлов, - сказал Алеша и открыл трубу. Немедленно образовавшаяся тяга зарыдала под стать котам, дым начало утягивать наружу. Сверху несколько ног, копыт, рук, отбило раздосадованную чечетку.

  - Видели бы тебя сейчас твои кореша, - заметил Сампса.

  Действительно, Попович весьма напоминал лицом какого-нибудь чернеца. Или негра, на худой конец. Или углежога.

  - А нет у меня никаких корешей, - ответил тот.

  - Ну, это ты, брат, загнул, - возразил суоми. - Садко - кореш, братья Петровы - братья, а