кусок древка или занозы, загнанной в рану тогда, на тракте, а потом оставленной внутри.

Вот почему всё пошло так.

Вот почему края с каждым часом становились хуже.

— Нашла, — тихо сказала она.

Иара резко вдохнула.

Тарр выругался шёпотом.

Рейнар ничего не сказал.

Но через связь её ударила белая, раскалённая боль — такая, что у неё самой на секунду потемнело в глазах. Пришлось вцепиться внутренне, встать всем существом против этой волны и не дать ей уронить собственные руки.

Проклятье.

Проклятая связь.

Проклятая близость.

— Смотрите на меня, — сказала она, уже не уверенная, говорит ли вслух или туда, внутрь него. — Не туда. На меня.

Он послушался.

Глаза в глаза.

Золото радужки уже почти расплавилось от боли и ярости. Но он смотрел. Только на неё.

Хорошо.

Она вытащила щепку одним резким, точным движением.

Рейнар дёрнулся так, что стол скрипнул.

Лампы вспыхнули выше.

Тарр едва удержал его.

Алина сразу сунула в рану полотно, промыла спиртом, потом кипячёной водой с солью, вычищая всё, что могло остаться глубже.

Он теперь уже не молчал.

Дышал сквозь зубы так, что каждый вдох был почти рыком.

И она чувствовала это всё.

Слишком ясно.

Каждый всплеск боли.

Каждый провал в жар.

Каждую волну ярости на собственную беспомощность.

И под ней — невозможное, тёмное доверие, которое он, кажется, уже перестал от себя скрывать даже там, внутри.

От этого дрожали не руки.

Что-то хуже.

— Ещё воды, — сказала она хрипло.

Иара уже подавала.

Быстро. Чётко. Без лишних слов.

Хорошая.

Очень.

Когда глубокая полость наконец очистилась достаточно, чтобы не пахнуть смертью, Алина выдохнула впервые за бесконечно длинные минуты. Теперь закрыть. Но не наглухо. Иначе снова запрёт всё внутри. Нужен отток. Нужен шов, но умный. Не местный красивый способ “стянуть, чтобы не текло”, а живой.

— Шёлк, — сказала она.

Иара подала иглу уже без вопросов.

Алина сшивала быстро. Точно. С отступом. Оставляя низ для выхода сукровицы, а не для новой могилы.

Рейнар уже дрожал.

Не как слабый.

Как человек, который вытерпел слишком много и теперь тело платит по счёту.

Когда последний узел лёг на место, она прижала чистое полотно поверх, крепко перебинтовала и только потом отступила на шаг.

Комната вдруг стала слышимой снова.

Огонь.

Вода.

Тяжёлое дыхание Тарра.

Собственный пульс в ушах.

И тишина Иары, в которой уже не было ни капли недоверия.

Рейнар лежал неподвижно.

Слишком неподвижно.

Алина подалась к нему резко.

— Рейнар.

Никакого ответа.

Холод прошил её так сильно, что пальцы мгновенно онемели.

Она схватила его за шею, за запястье, почти зарылась в него руками.

Пульс.

Есть.

Сильный. Быстрый. Живой.

Просто провалился в ту пустую черноту, что приходит после боли.

Она закрыла глаза на секунду.

Всего на секунду.

Потом уже тише, почти бессильно произнесла:

— Чтоб тебя.

Иара услышала.

Очень правильно не прокомментировала.

— Он жив, — сказала она вместо этого. — Но в беспамятстве.

— Знаю.

Алина выпрямилась медленно.

Ноги были ватными.

Руки — в чужой крови по запястья.

На столе, на полотнах, в тазу с водой — везде следы только что случившегося невозможного. Не для неё. Для этого мира.

Тарр смотрел на неё так, будто впервые увидел не просто упрямую жену генерала, а что-то другое. Более опасное. Более ценное.

— Миледи, — тихо сказал он. — Он будет жить?

Вопрос ударил сильнее, чем должен был.

Потому что в нём не было этикета. Не было “милорд генерал”. Не было даже привычной военной сухости.

Была надежда человека, который слишком давно служил одному мужчине, чтобы суметь представить мир без него.

Алина посмотрела на Рейнара.

На его лицо, ставшее сейчас странно моложе без постоянного напряжения. На растрёпанные тёмные волосы. На тяжёлые ресницы, отбрасывающие тень на скулы. На перевязанный бок. На грудь, которая всё же поднималась — ровно, глубоко, упрямо.

— Если эта упрямая тварь не сорвёт мне всё лихорадкой на рассвете, — тихо сказала она, — то да. Будет.

Тарр выдохнул так, будто не позволял себе этого целый час.

Иара медленно сняла окровавленные перчатки.

— Операция, которой здесь не делают, — произнесла она. — Вы разрезали живого генерала, вытащили дрянь из глубины и зашили так, чтобы рана дышала. — Она посмотрела на Алину уже в упор. — Кто вы?

Прямой вопрос.

Наконец.

Алина устало вытерла лоб чистым полотном.

— Женщина, которой очень не нравится, когда вокруг неё умирают полезные мужчины.

На миг Иара почти усмехнулась.

Потом посерьёзнела.

— После этой ночи они не оставят вас в покое.

— Они и до этого не оставляли.

— Нет. — Иара покачала головой. — До этого они хотели сломать. Теперь — испугаются.

Алина знала.

Уже знала.

Потому что на столе перед ними лежало не просто спасённое тело генерала. Лежало доказательство того, что она умеет делать то, чего здесь не умеет никто. А такие вещи не вызывают благодарность у власти.

Они вызывают голод.

И страх.

— Тарр, — сказала она. — Мне нужен человек у этой двери. И второй — у внутренней. Никто не входит без вас. Даже Морейн. Даже Селина. Даже боги, если они вдруг решат посоветоваться с генералом лично.

— Будет сделано.

— И ещё. — Она посмотрела прямо на капитана. — Найди Селину. Живую. Немедленно. Если архив вычищен, она либо уже следующая мишень, либо знает, кто пошёл туда раньше нас.

— Да, миледи.

Он ушёл быстро.

Иара осталась.

Подошла к столу. Поправила край повязки. Проверила пульс ещё раз — на этот раз уже так, как делала бы ученица рядом с мастером, а не придворная лекарка рядом с подозрительной женщиной.

— Жар будет, — сказала она. — И сильный.

— Знаю. Нужна вода. Много. Чистая. Чистые полотна на тело. Если начнёт гореть — обтирать. Не ледяной водой. Тёплой. Поить по глотку. И никому не позволять вливать в него успокоительные дряни.

Иара кивала.

Запоминала.

— Я останусь до рассвета, — сказала она.

Хорошо.

Очень.

Алина только теперь позволила себе сесть.

На ближайший стул.

Тело отозвалось сразу. Тяжестью. Дрожью. Запоздалым ударом слабости после напряжения.

Она опустила руки на колени и вдруг увидела, что пальцы всё ещё чуть трясутся.

Страшно.

Не то, что операция была трудной. Это бывало.

Страшно, что именно он лежал на столе.

Именно его боль прошивала её насквозь.

И именно его она сейчас боялась потерять так, будто право на этот страх у неё уже кто-то признал.

Непростительно.

Опасно.

Слишком рано.

Она подняла глаза.

Рейнар так и лежал без сознания. И всё же — как бы смешно это ни было — даже сейчас не выглядел беспомощным. Скорее как хищник, которого ненадолго уложили силой, но стоит ему проснуться