Лицо у Марьям хмурое, на меня она не смотрит. Я сбивчиво говорю:

– Прости, я не должна была. Я не подумала…

– Ты не подумала! – моментально взрывается она. – Мало того, что твой отец…

– Тише! – я быстро оборачиваюсь на дверь.

– Он ушел.

– Куда?

– Не знаю. Мужья не докладывают об этом женам. А ты бы еще дольше прохлаждалась! Странно, что вообще решила появиться.

– Я не выходила, потому что мне очень стыдно. И еще…

– Что уж тут еще?

– Мне так жаль, что тебе приходится страдать… Это очень больно, да?

– Выйдешь замуж – узнаешь. И вообще, ты не должна о таком спрашивать! Исмаил без того разозлился, не хватало еще, чтобы он узнал о нашем разговоре.

Я хочу предложить Марьям свою помощь, но не решаюсь. Чувствую себя чужой на собственной кухне. Да и то верно, что кухня отныне мне не принадлежит, как и все остальное в доме. Когда была жива Айшат, у меня ни разу не возникало такого ощущения.

– Может, мне лучше пожить у тети Зулейхи, пока Арсен не вернется?

– Точно! – тут же соглашается Марьям, словно она о том же думала. – После завтрака сходи к Зулейхе Ахмедовне, поговори с ней. Лучше бы она согласилась. Иначе…

– Иначе – что?

Марьям закусывает губу, поняв, что сболтнула лишнее. На ее лице – досада и испуг, но я не собираюсь отступать и настойчиво повторяю:

– Иначе – что?

В ней идет внутренняя борьба: долг жены велит молчать, но от привычки делиться секретами с лучшей подругой не так-то легко избавиться.

– Иначе Исмаилу придется выдать тебя за того, кто к тебе сватался, – нехотя говорит она.

– За меня никто больше не сватался.

– Ты уверена?

– Да, иначе отец бы мне сказал.

– Сказал бы, ну конечно! – фыркает Марьям. – Как думаешь, почему Исмаил не хотел, чтобы ты выходила за Арсена?

– Почему?

– Потому что у Арсена ничего нет, хотя он и старший сын! Отец не смог скопить ему на махр. А когда выяснилось, что выкуп за меня пойдет кредиторам, Исмаил так разозлился, что поругался с моим отцом накануне свадьбы. Если бы не вчерашняя выходка Арсена и не поддержка хазрата Нуцала, Исмаил не дал бы разрешения на вашу помолвку. Ему пришлось согласиться, чтобы не уронить себя в глазах мужчин, которые сидели за столом, иначе они могли решить, что он гнушается семьей жены.

– Кто за меня сватался?

– Не знаю.

– Знаешь.

– Даже если так, не скажу! Хватит и того, что ты из меня выудила.

– Марьям, пожалуйста. Ты ведь понимаешь, как это для меня важно.

«Если не скажет, значит, мы навсегда стали друг другу чужие», – загадываю я. Вспоминаю, как мы сели за одну парту в первый школьный день: обе напуганные, не смеющие поднять глаза ни на учительницу, ни на мальчишек, сидящих в отдельном ряду.

– Знаю только, что он старше Исмаила, – наконец говорит Марьям. – Богатый, живет в Гунибе. Вдовец. Видел тебя недавно на рынке.

У меня возникает чувство, будто я попала в паутину и чем больше пытаюсь выбраться, тем сильнее запутываюсь. От радости, которую принесла помолвка, не осталось и следа. Теперь все зависит от того, согласится ли тетя приютить меня у себя на целый год. Что скажут люди? Что Исмаил Джавадов выставил дочь, чтобы не мешала ему жить с молодой женой?..

– Пойду к тете, – вслух говорю я. – Накормишь Азима?

– Накормлю. Ты тоже садись поешь. Вон сколько оладий.

– Позже поем. Марьям… – я оборачиваюсь от двери. – Спасибо, что рассказала.

Марьям передергивает плечами и отворачивается. Она наверняка жалеет, что проболталась, но сказанного не воротишь. Может, было бы лучше, если бы я ни о чем не знала? Не было бы этого липкого страха, паутиной опутавшего все внутри.

Поистине, прав был тот, кто сказал, что знания увеличивают наши страдания[17].

И сейчас я жалею, что проявила настойчивость и заставила Марьям все рассказать.

9

Дом тети Зулейхи стоит на окраине Цуриба. За ее участком дорога делает поворот, петляет между полей и упирается в подножие горы, а дальше переходит в серпантин, ведущий к перевалу, за которым расположен Гуниб и другие сёла.

Подходя к калитке, я привычно бросаю взгляд на дом тетки Патимат. Каждый раз, оказавшись здесь, хочу к ней зайти, но не решаюсь. Вот и сейчас я открываю калитку и иду через двор, обсаженный плодовыми деревьями, к дому тети Зулейхи.

Хотя она почти два года живет одна, двор и дом с пристройками выглядят справными и ухоженными, даже сегодня, в слякотный ноябрьский день, когда на улице вместо сухой земли – грязная жижа. Двор вымощен досками, такими чистыми, что по ним можно в одних джурабах[18] ходить. Стволы деревьев побелены, ветки обрезаны на зиму. Под деревьями ни соринки, ни опавшего листочка, ни сгнившего яблока.

Мои двоюродные братья регулярно присылают матери деньги, а мой отец приходит, когда нужно что-то починить. Тетины дни, независимо от времени года, наполнены работой. Она выращивает овощи, на зиму закручивает сотни банок с соленьями, держит кур и овец, делает домашний сыр и продает излишки на рынке.

В сенях снимаю пальто и облепленные грязью резиновые ботики и вхожу в кухню. Здесь тепло, даже жарко; топится печь, пахнет выпечкой и сушеными травами. Выкрашенные синей краской двойные двери с матовыми стеклами ведут в гостевую залу, которая почти всегда пустует, ведь с тех пор, как умер дядя Меселав, гости в этот дом приходят редко.

Тетя Зулейха сидит за столом и пьет чай с пирогом.

– Киштама, – говорит она, не удивившись моему появлению. – Садись со мной завтракать.

Я сажусь за стол, наливаю себе чаю и отрезаю кусок теплого пирога с сыром и соленой черемшой. У меня никогда не получается так тонко раскатывать тесто, чтобы оно не рвалось и начинка не выглядывала наружу.

За едой я украдкой поглядываю на непроницаемое тетино лицо, обхваченное черным платком. Мне кажется, она не рада моему приходу, хотя вряд ли догадывается, зачем я пришла. Если только отец меня не опередил, ведь куда-то же он ушел так рано, при том что магазин открывается только в девять утра.

– Значит, все-таки помолвлена с Арсеном Омаровым? – неожиданно спрашивает тетя.

Я киваю.

Она поджимает губы и осуждающе качает головой:

– Во времена моей молодости о таком и помыслить было нельзя. Отдать единственную дочь в семью менее уважаемую и обеспеченную, без смотрин и сватовства, без соблюдения всех положенных обычаев… Когда Исмаил передумал выдавать тебя за этого Омарова,