которым не пускают посетителей? Но тогда бы там стояли охранные чары… Вытянув шею, она заглянула за ширму — и забыла обо всем на свете.

Северус выглядел чудовищно. Даже не бледный, а какого-то синюшного оттенка, до шеи закутанный в простыню, черные волосы разметались по подушке, на лбу испарина… а дышит, дышит-то как! Тяжело, сипло, с каким-то непонятным присвистом, в груди все просто клокочет! Небось опять стоял у котла и надышался ядовитыми парами, а остановить было некому. Ведь знала, знала же, что нельзя оставлять его одного, что он себя не бережет — будто его тело еще один инструмент, чуть дороже хрустальной склянки, чуть дешевле серебряного ножа…

К горлу подступил комок, и давно похороненные воспоминания стали подниматься одно за другим, точно пузырьки в закипающей воде.

Бесконечные ссадины, порезы, ожоги — порой серьезные, до волдырей и слезающей кожи. "Да брось, что мне сделается, потом чем-нибудь намажу! Ты лучше глянь, как забурлила основа, а ведь всего-то щепотка семян клещевины!" — и совершенно ясно, что не будет никакого "потом", потому что он увлечется экспериментом и напрочь обо всем позабудет.

Конечно, на нем все и правда быстро заживало, но не настолько же! Приходилось брать мазь и лечить его самой. Северус терпел молча — замирал под ее руками и не двигался, пока ожог не сходил, оставляя чистую кожу, а вот Лили шипела и булькала почище любой основы. Он будто нарочно подставлялся — назло ей не считался с опасностью, наплевательски относился к своему здоровью, из какой-то глупой мальчишеской бравады постоянно лез на рожон…

…а теперь еще и голодом морить себя вздумал. Совсем истаял, в скелетину превратился… Заострившиеся скулы, впалые щеки — анатомическое пособие, да и только! Со спины и издалека его худоба не так бросалась в глаза, но теперь, когда он лежал на больничной койке, едва живой и беспомощный… В носу защипало, Лили зажала рот ладонью, чтобы не разрыдаться в голос. Только бы не разбудить, он всегда спал чутко… Чудо, что до сих пор не проснулся: должно быть, мадам Помфри дала ему снотворное — если так, то он не услышит, даже если подойти поближе…

Она не помнила, как сделала шаг и потянулась вперед — рука замерла в каком-то дюйме от его лица, так близко, что тепло его кожи ласкало пальцы. Мучительно хотелось прикоснуться, ладонью провести по виску, по скуле, погладить бледную щеку с черными точечками пробивающейся щетины… Спуститься ниже, к тонким, изящно очерченным губам, а потом обнять его крепко-крепко, прижаться лбом ко лбу, как в детстве, и больше никогда не отпускать.

Словно в ответ на невысказанную мольбу, его ресницы дрогнули…

…и — ничего. Он не проснулся. А вот она опомнилась. Отдернула руку — от фантомного тепла покалывало кожу; заставила себя сделать два шага назад.

Кинуться ему на шею, да? Забыть все, что видела в Большом зале? А что потом — так всю жизнь и гоняться за несбыточными мечтами? Стать для него удобной привычкой, перчаткой на его руке? Нянькой, сиделкой, карманной арифманткой будущего светила зельеварения? Опять довольствоваться вяловатой дружбой, когда точно знаешь, что хочешь большего, терпеть его приятелей, которые смешивают ее с грязью, молча сносить косые взгляды слизеринских гадючек и ядовитые шепотки за спиной… или не за спиной, а как тогда, в лицо. "Не обольщайся, дорогуша, Снейп никогда на тебе не женится. Зачем ему наивная простушка с дурной кровью?" "Думаешь, ему больше понравятся твои дурные болезни?" — холодно парировала Лили и мстительно отметила, что хорошенькое личико Абигайль пошло некрасивыми пятнами, и соперница вот-вот сбежит с поля битвы.

А эти его так называемые друзья? Фанатики, террористы, готовые преступники, больные отморозки, по которым Азкабан плачет! "Ненасильственное очищение магического мира от инородных элементов"… Ненасильственное, как же! Да один Мальсибер отправил в Больничное крыло куда больше народу, чем все Мародеры вместе взятые! И что, когда он вступит в эту их организацию, то сразу превратится в кроткую овечку? Будет усыплять избирателей вдохновенным блеянием о необходимости системных реформ? А Тот-Кого-Нельзя-Называть, чьим именем сейчас пугают младенцев, посвятит свои дни исследованиям древних ритуалов, мирно обрастая лысиной, детишками и домашними любимцами? Да они всей шайкой в тюрьму загремят, и Северус вместе с ними — будет ему десять лет вместо ордена Мерлина…

Наверняка он это понимал. Не мог не понимать, и все равно выбрал их, а не ее. Опомниться не успеешь, как женится на какой-нибудь чистокровной пустышке и вольется в дружные ряды Упивающихся…

И после этого кинуться ему на шею и предложить мир и дружбу? Все забыть и простить?

Полно, да нужно ли ему ее прощение?..

Она бросила на Северуса последний взгляд — он так и не проснулся, лежал на кровати строгий и неподвижный, словно сотканный из черного и белого, как графический рисунок без теней и полутонов, — а потом отвернулась и постаралась улыбнуться. Судя по всему, получилось не очень, потому что остановившийся в дверях Люпин ахнул и уронил тарелку с бутербродами. Полукружья ветчины легли на пол картинкой человеческих легких.

— Что? — спросила она — может, чуть агрессивней, чем следовало, потому что из головы никак не шло бледное лицо Северуса и те ужасные хрипы у него в груди. Люпин не ответил, только отвел глаза и принялся подбирать с пола осколки, почему-то вручную, без палочки, а Блэк расхохотался в голос — внутри всколыхнулись отзвуки почти забытого кошмара… Неужели все-таки Дар? Нет, не может быть — в тот раз все было совсем по-другому…

Она опомнилась только в дортуаре — в бархатистом полумраке своей кровати, за пологом, который непонятно когда успела опустить. Глаза жгло, судорогой сводило горло, и каждый вдох давался с трудом. Грудь словно сжимал невидимый обруч, все сильнее и сильнее, до боли стискивая ребра.

Вот-вот сломает — совсем как Блэк имбирного тритончика.

4. О тонкой науке и толстых намеках

Вечером Лили засела за эссе о факторе удачливости у магов и его влиянии на статистические закономерности. Мадам Помфри сказала, что Северуса завтра выпишут, и от этого мысли путались, слова не шли на ум, а перо царапало пергамент и оставляло кляксы, как у какой-то первокурсницы. Поэтому она почти обрадовалась, когда в спальню заглянула Эмма и сказала, что кое-кто внизу хочет с ней поговорить.

"Почти" — потому что предательское сердце в очередной раз дрогнуло. И еще потому, что этим "кое-кем" оказался Джеймс Поттер.

Лили скрестила руки на груди.

— Сначала в библиотеке, потом в гостиной,