Тев нахмурился.

– Ты мне еще скажи, что и про восстание не слышал?

– Какое восстание? – Таш почувствовал холодок внутри. Он совсем недавно вернулся из Джан, где гулял по цветущим садам и любовался шелком на девушках. А сейчас дядя говорит ему о мятежниках, о крови.

– Ох, Таш… Вы там, в Джан, видимо, одни персики ели. А о жизни нижних провинций слыхом не слыхивали.

– Н-нам преподавали историю и учили сражаться, а персики… – Таш вспомнил о девушке из Джан. Их игры в саду. Как они откусывали сочные плоды прямо на глазах у юных неискушенных студентов. Он покраснел.

– Таш, тебе надо как можно скорее понять, что творится в нижних провинциях. В Долине действует тайное объединение. Они устраивают диверсии. Их центр где-то в Шун или в Чжан. Самое страшное, стоит нам выйти на след, как либо человек исчезает, либо мы находим его мертвым.

– Они убивают своих же? – Таш был шокирован. – Не боятся кары?

Тев усмехнулся.

– Какой же ты наивный! Мятежники сейчас борются за жизнь. Что будет потом, их не волнует. Для многих смерть ради дела – это честь. Поэтому важно обнаружить любые следы недовольства, – сказал Тев. – Опередить тех, кто втягивает людей в восстание. – Он ободряюще похлопал Таша по плечу.

За эту практику Таш многое узнал о жизни в Тэнси. Его прежняя радость и готовность служить сменились недоумением и даже раздражением. Неприкрытая ненависть и страх в глазах людей заставляли его задумываться: а как же убедить их, что Дом Следствия – это защита? Что целью допросов является их же безопасность? Ответов он пока не нашел. Зато научился распознавать ложь. Чувствовать ее всем телом. Холодок в груди, тошнота, когда человек врал ему в лицо.

Однажды вечером Таш встретился с одним из осведомителей в харчевне. Шпион был Непрощенным. Выцветшая татуировка на его руке – черная ладонь – говорила о том, что он вор. Шпион указал на дом, в котором, по слухам, собирались недовольные жители и обсуждали нехватку еды и новое Послание о сокращении зарплаты.

Таш вручал ему монеты, стараясь не касаться руки вора. Но шпион ухмыльнулся и провел своей грязной рукой по запястью Таша.

– На вашей работе, начальник, нельзя не замараться! – сказал он, разглядывая Таша. – Благодарю! Да славится народ Долины!

– Да будет вечен Столетний! – процедил Таш сквозь зубы и, резко выдернув руку, поспешно вышел из харчевни. Он был облачен в простую крестьянскую одежду. Тев ждал его дома. Таш рассказал дяде о встрече.

– Молодец, племянничек! А теперь тебе предстоит познакомиться со второй частью практики. Допросы!

– Мы же уже знакомились с допросами, – начал было Таш, идя к чану с водой, чтобы смыть с рук грязь и запах харчевни. Он представил, как нагреет воду на печи и вымоет ладони мыльным корнем.

Тев ухмыльнулся.

– Эти допросы отличаются… поверь мне.

Дядя отобрал трех практикантов: Таша, Тима и Тожа – для проведения своего первого допроса. Это происходило в подвале Дома Следствия. Тев выдал им темные халаты, предназначение которых стало ясно позже, велел обмотать руки длинными лоскутами ткани.

В углу громоздились огромные каменные плиты. Тев указал на них коротким кивком. Практиканты обменялись неуверенными взглядами. Шаг за шагом они подошли к одной из глыб – холодной, неподъемной. Допрашиваемый вскрикнул от страха.

Плита тяжело опустилась ему на колени. Раздался болезненный хруст. Таш вздрогнул. Колени подозреваемого сложились. Он слышал этот звук и чувствовал, как тошнота подступает к горлу. Но стиснул зубы и заставил себя смотреть. Он должен быть сильным, должен привыкнуть к таким вещам. Тев молча наблюдал за ними. Вторая плита. Новый хруст еще громче. Третья – чавкающий звук, от которого Таша замутило. Он на мгновение зажмурился, но тут же открыл глаза. Он не должен отворачиваться. Допрашиваемый потерял сознание. Тев велел принести ледяной воды. Мужчине плеснули в лицо. Он застонал, захлебываясь слезами и кровью. Тож, побледнев, пошатнулся. Он едва добрался до двери и выбежал наружу. Его вырвало прямо в коридоре. Тим стоял, сжав кулаки и стиснув зубы. Лоб его покрылся испариной. Он с трудом сдерживал слезы. Тим и Тев отвернулись. Но не Таш. Он смотрел на окровавленное месиво, которое когда-то было ногами человека. И молчал.

Тев неотрывно следил за Ташем. Он и сам когда-то, как Тож, не выдержал подобного зрелища. А Тим, скорее всего, сломается позже – дома, в одиночестве. А Таш… в нем было что-то пугающее. Эта хладнокровность.

Таш глубоко дышал, пытаясь унять дрожь в руках. И думал о том, что это он привел несчастного в подвал. Это он поверил грязному шпиону. Информация, которую тот принес, была важной. Кто-то планировал бунт у Дома Следствия. Но никто не видел лица заговорщика. Он был в маске. И тайно вселял в умы людей мысль о том, что они сила и должны объединиться и бороться за свои права.

Позже, в саду своего дома, Таш долго стоял и смотрел на цветы. Кровь на руках уже засохла. На темном халате ее не было видно.

– Но ведь это моя работа, – прошептал он, касаясь лепестка желтого цветка. Тот остался в его руке.

Наступил последний день практики. Завтра он получит право носить оружие. Тев ждал Таша у ворот.

– Ну что, последние проверки домов – и в Бао, офицер? – спросил он.

– Без сомнений! Сегодня угощаю я! – ответил Таш с улыбкой.

На выходе они столкнулись с посыльным. Мальчишка горделиво протянул свиток и склонился.

– Офицер Таш! Вам письмо!

Таш взял свиток, увидел знакомую печать и вскрыл послание.

«Поздравляем с вступлением в должность!» – гласило письмо. Никакой подписи, только печать семьи. Отец.

– Ну, что там пишут? – спросил Тев.

Таш протянул ему свиток.

Тев прочитал его и кивнул.

– Значит, они не планируют возвращаться в Тэнси?

– С чего бы? – Таш резко свернул свиток. – Здесь им все н-напоминает о Тезе.

Он прошел в дом и положил письмо на стол.

– Не переживай. Столько лет прошло, они давно смирились, – сказал Тев.

– С-смирились, что я сдал их любимого сыночка? Забыли позор? – спросил Таш с горечью. – И с тем, что у них остался только я? Постылый, ненужный, тогда как любимый гниет в тюрьме где-то в Чжан?

– Таш, ты ни в чем не виноват, – сказал Тев. – К тому же не забывай, что и я приложил к этому руку. Как я ни пытался сгладить ситуацию, во время допроса он вел себя как безумный. И любая попытка смягчить приговор была уничтожена его же признанием.

– П-просто он тогда