еды, о музыканте, о форме облаков. Он рассказывал истории о городах, которые видел столетия назад, но переложенные на язык «деловых поездок» и «семейных архивов». Она слушала, завороженная, ее страх постепенно таял, как сахар в вине. Смеялась его сухим шуткам. В ее глазах снова зажегся тот самый огонь жизни, который он увидел в парке.

Когда подали десерт – изящную конструкцию из шоколада и ягод – в дворик, к соседнему столику, вошла группа. Богатые, громкие, привыкшие быть центром внимания. Их смех, резкий и пустой, врезался в тишину их уединения. Элиана вздрогнула, съежилась. Ее рука непроизвольно сжала его пальцы.

Дамьен не изменился внешне. Но его золотые глаза, мгновение назад теплые, стали ледяными. Он не повернул головы. Просто поднял взгляд и встретился глазами с Мариусом, который, как тень, стоял у входа в дворик, сливаясь с пальмами. Ни слова. Ни жеста. Просто взгляд.

Через три минуты глава шумной компании получил «срочный звонок». Еще через две – вся группа, извиняясь шепотом, покинула дворик, унося с собой громкий смех. Тишина и плеск фонтана вернулись. Элиана выдохнула.

Они допивали кофе, когда музыка сменилась на что-то еще более тихое, мечтательное. Синий свет фонтана стал глубже, таинственнее.

– Пора? – спросила она, но в голосе слышалось сожаление.

– Еще минуту, – попросил он.

Встал, обошел столик, помог ей подняться. Подвел к самому краю бассейна с фонтаном. Вода стекала по черному мрамору, как чернильные слезы, собираясь в сияющую синеву внизу.

Он стоял сзади, обняв ее за плечи. Ее голова слегка откинулась ему на грудь.

– Слезы смыли старое, – прошептал он ей в волосы, вдыхая запах кокоса и чистоты. – Теперь только чистота. И свет.

Он имел в виду не фонтан. Он имел в виду ее. Ее жизнь. Их будущее. Этот вечер стал лишь первым шагом в их новом, бесконечном "сейчас".

И следующие дни подхватили эту нить легкости и открытий: вот они уже встречают рассвет на крыше, вот он ведет ее в тенистый сад, известный лишь ветру и векам. Они завтракали на крыше небоскреба, встречая рассвет, когда город еще спал. Он показывал ей секретные уголки, известные лишь тем, кто жил веками – скрытые сады, мастерские старых ремесленников, винтажные лавки, где он покупал ей безделушки, заставлявшие ее глаза светиться.

Она смеялась. Искренне, легко. Этот звук стал для Дамьена драгоценнее любой музыки эпох. Однажды, наблюдая, как он с невозмутимым видом торгуется за старинную брошь из лунного камня, она вдруг улыбнулась:

– Знаешь, это немного похоже на медовый месяц. Только... без официальной части.

Шутка была легкой, но в ее глазах мелькнула тень неуверенности.

Он положил брошь ей в ладонь, сомкнув ее пальцы над холодным камнем. Его взгляд стал серьезным, пронзительным.

– Это не медовый месяц, Элиана, – сказал он тихо. – Это только начало. Я дам тебе все, что недодали. Все, чего ты боялась попросить.

Дверь люкса мягко закрылась за ними, отсекая шум вечернего города. Элиана сбросила туфли на мягкий ковер с облегченным вздохом, ее щеки розовели от прогулки по ночному рынку, где они ели жареные каштаны и смеялись над кривыми зеркалами. Она несла бумажный пакет с безделушкой – крошечной фарфоровой совой, которую Дамьен купил ей «для мудрости».

– Сова в совятник, – пошутил он, снимая пальто. Его золотые глаза светились непривычной теплотой, следя за ней.

– Она будет охранять мой сон от кошмаров, – ответила Элиана, ставя сову на тумбочку с серьезным видом, но уголки губ дрожали от улыбки. Она потянулась, собираясь направиться в спальню.

Тихий, но отчетливый стук в дверь прервал их. Дамьен нахмурился, но открыл. На пороге стоял Мариус. Безупречный, недвижимый, как изваяние. Его ледяные голубые глаза скользнули мимо хозяина, остановившись на Элиане.

– Прошу прощения за вторжение.

Он вошел, без лишних слов, протянув Элиане тонкую папку с гербом юридической конторы.

– Документы готовы. Развод оформлен.

Воздух в номере словно загустел. Элиана замерла. Улыбка исчезла. Она медленно взяла папку, пальцы слегка дрожали. Открыла ее, пробежалась взглядом по сухим, казенным строкам – датам, печатям, формулировкам о «прекращении брачного союза». На ее лице промелькнула тень – не радость, не печаль, а грусть. Грусть по тому, что когда-то было хорошим и превратилось в кошмар. Грусть по времени, потерянному зря. Грусть по иллюзии, которая окончательно рассыпалась в прах.

Длилось это мгновение. Одно глубокое дыхание. Потом она закрыла папку и положила ее на столик рядом с фарфоровой совой. Два символа – защиты и освобождения – рядом.

– Я… приму душ, – сказала она тихо.

Она не смотрела ни на Дамьена, ни на Мариуса. Просто развернулась и ушла в ванную, закрыв за собой дверь. Через мгновение донесся шум включившейся воды.

Как только дверь ванной закрылась, а шум воды стал ширмой, Дамьен повернулся к Мариусу. Вся мягкость исчезла из его позы.

– Первым рейсом завтра. Домой, – приказ прозвучал тихо, но жёстко. – Все готово?

Мариус кивнул, один раз, резко.

– Самолет ожидает. Багаж будет отправлен ночью. Встреча в аэропорту организована.

– Хорошо, – Дамьен бросил взгляд на дверь ванной, за которой булькала вода и, возможно, смывались последние соленые следы прошлой жизни.

Мариус склонился в беззвучном поклоне и исчез так же бесшумно, как появился.

Дамьен остался стоять в тишине роскошного номера. Шум воды был гимном очищения. Папка на столе – надгробием прошлому. А фарфоровая сова смотрела на него своими стеклянными глазами, будто напоминая: Мудрость теперь – не отпускать. Завтра они улетят. Домой. В его вечность. С ее свободой, купленной ценой, о которой она не узнает никогда.

Он подошел к папке, положил на нее руку – тяжелую, холодную. Прошлое было похоронено. Оставалось только будущее.

Дамьен сбросил рубашку. Через матовое стекло душевой кабины виднелся смутный, соблазнительный силуэт. Пар клубился, наполняя пространство влажным теплом и ароматом ее геля – все тот же кокос и ваниль, но теперь смешанный с чистотой. Он отодвинул стеклянную дверь.

Элиана стояла под горячими струями, запрокинув голову, вода стекала по ее шее, огибая грудь. Она открыла глаза, увидела его, и на лице расцвела улыбка. Не испуг, не вопрос. Приглашение.

Он шагнул под струи. Вода тут же намочила его длинные черные волосы, очертила мощные мышцы плеч, груди, пресса. Он притянул ее к себе. Их мокрые тела слились. Поцелуй был не жаждой, а утверждением права. На нее. На это счастье. На эту чистоту. Глубокий, медленный, исследующий вкус ее губ,