В его глазах промелькнуло нечто похожее на... уважение? К этой неожиданной сдержанности, продиктованной не слабостью, а заботой о чувствах Элианы.

– Будет исполнено, господин, – произнес он беззвучно и растворился так же быстро, как появился, унося с собой имя, адрес и приказ на изгнание.

Дамьен остался стоять у огромного окна, глядя на просыпающийся город. Вода в душе шумела. Он сжал кулаки. Он уберет эту тень из ее жизни. Навсегда. Без крови. Ценой денег – мелочь. А потом... потом он даст ей все. Весь мир. Вечность? Нет. Но столько времени, сколько у нее будет. Он залечит ее раны. Он сделает ее счастливой. Он не позволит кошмару вернуться. Никогда.

Звук открывающейся двери ванной заставил его обернуться. Она стояла там, в его огромном, мягком халате, волосы влажные, лицо распаренное, глаза все еще немного красные, но спокойные. Хрупкая. И бесконечно дорогая.

– Дамьен? – ее голос был тихим.

Он заставил себя улыбнуться. Отбросить тень. Сделать шаг навстречу.

– Я здесь, – сказал он, и в его голосе снова была только нежность и обещание защиты. Лед тронулся. Битва за ее будущее, без прошлого, только начиналась.

День они провели в его мире. Не в роскошном люксе, а в городе, но его глазами. Он показал ей тихие, старые улочки, о которых не знали туристы, скрытые сады за высокими стенами, крошечную антикварную лавку, где пахло временем и воском. Он говорил мало, но каждое слово было как ключ, открывающий дверь в его древнее восприятие мира. Она слушала, завороженная, ее янтарные глаза теряли тень печали, загораясь любопытством и робкой радостью. Они обедали в маленьком бистро, где он заказал для нее что-то изысканное, а сам лишь пригубил вино. Он ловил ее улыбки, редкие, как солнечные блики в пасмурный день, и хранил их как сокровища. Он купил ей шарф – мягкий, цвета спелой вишни, как ее кофта в их первую встречу. Она покраснела, но не отказалась. Это был день передышки. День, когда кошмар отступил, уступив место теплу его внимания и странному ощущению безопасности.

Но тень прошлого висела между ними. К вечеру она затихла, стала задумчивой. Пальцы нервно теребили край нового шарфа. Наконец, она подняла на него глаза – в них снова была та самая бездонная печаль и решимость.

– Мне нужно... домой, – сказала она тихо.

Не "к нему". Домой. Слово резануло, как стекло. Дамьен не спорил. Не уговаривал снова. Он видел необходимость в ее глазах. Ритуал прощания. Или возвращения в клетку? Он лишь кивнул. Он отдал тихий приказ Мариусу, и через минуту у подъезда ждал длинный, темный, бесшумный автомобиль, воплощение его власти и богатства.

Он велел водителю остановиться не у самого дома, а в нескольких зданиях дальше, в тени старого платана. Тут, в полумраке, он мог еще удержать ее, пусть на мгновение. Она открыла дверь, но он схватил ее руку.

– Элиана, – его голос был низким, напряженным. – Останься. Прямо сейчас. Не заходи туда.

В его глазах горела мольба, смешанная с ледяной уверенностью. Он знал, что там пусто. Знает, что Мариус выполнил приказ. Но он хотел, чтобы она выбрала сама. Сейчас. Без этого порога.

Она обернулась, ее лицо в свете фонаря было бледным и измученным.

– Не могу... Я... Увидимся завтра, хорошо? – слова звучали как заклинание, как попытка удержать хрупкую нить их нового мира. Она вырвала руку, быстро вышла и, не оглядываясь, пошла к знакомому подъезду. Шаг был быстрым, нервным.

Дамьен не уехал. Он сидел в глубине салона, невидимый с улицы, его золотые глаза были прикованы к двери ее дома. Каждая секунда тикала, как удар молота по наковальне. Его пальцы впились в кожаную обивку сиденья. "Она увидит. Она поймет. Она выйдет."

Прошло не больше пяти минут. Дверь подъезда распахнулась. Она вышла. Не шла – выскочила. Остановилась на ступеньках, озираясь по сторонам, как загнанный зверь. Лицо было искажено полной растерянностью, почти паникой. Она смотрела на окна своей квартиры – темные. На дверь подъезда – как будто ожидая, что кто-то выйдет следом. Ее руки были пусты. Ни сумки, ничего. Только шарф цвета вишни.

Потом ее взгляд метнулся в сторону. И увидел. Его машину. Все еще стоящую в тени платана. Понимание, шок, недоверие – все это промелькнуло в ее янтарных глазах. Он не уехал. Он ждал.

Она замерла на секунду. Потом решительно зашагала к машине. Быстро, почти бегом. Дамьен наклонился, открыл дверь изнутри.

Она не села сразу. Посмотрела на него, глубоко заглянув в глаза, как будто ища подтверждения чему-то невероятному.

– Подожди, – выдохнула она и, не дожидаясь ответа, развернулась и снова побежала к подъезду.

Сердце Дамьена упало. "Она вернулась? За вещами? Чтобы остаться? Или..."

Минута показалась вечностью. Потом дверь снова распахнулась. Она вышла. На этот раз – с небольшой дорожной сумкой через плечо. В руках она сжимала листок бумаги, смятый в кулаке. Она села в машину, захлопнула дверь. Салон наполнился ее запахом – кокос, ваниль, и теперь – острый запах адреналина и слез. Молча, дрожащей рукой, она протянула ему листок. Он развернул его. Кривой, небрежный почерк, написанный, видимо, наспех:

Элиана. Подал на развод. Документы у юриста. Не ищи. Я уехал. Навсегда. Прости.

Дамьен прочитал. Медленно. Сложил листок аккуратно, сунул в карман пиджака. Потом повернулся к ней. Она смотрела на него, ее глаза были огромными, полными слез, но уже не горя – облегчения. Невероятного, оглушающего облегчения. И страха перед этой новой, незнакомой свободой.

– Ты... ты уверен? – прошептала она.

Уверен ли он в ней? В их будущем? В том, что это не сон? Он рассмеялся. Коротко, хрипло, с непривычной для себя искренней радостью.

– Да, черт возьми, я уверен! – его голос гремел в тишине салона.

Он повернулся к ней полностью, взял ее лицо в ладони. Его золотые глаза горели не древней усталостью, а огнем жизни, в которых читалось: "Еще за семьсот лет я не был так в чем-то уверен! Даже если ты не пророчество, Элиана. Ты – моя. И я не отпущу тебя. Никогда."

И он поцеловал ее. Не жадно, как в коридоре. Не страстно, как в постели. А торжествующе. Глубоко, нежно, с бесконечной благодарностью судьбе и собственному решению. Это был поцелуй обладания, защиты и начала. Он длился вечность и мгновение одновременно.

Потом, не отрывая губ до конца, лишь чуть отстранившись, бросил приказ водителю, его голос был низким и властным,