Феликс старался не смотреть по сторонам. «Не выделяться. Ни на кого не смотреть долго. Говорить просто».

Они дошли до двери с потертой табличкой: “Клавдия Григорьевна. Заведующая.”

Игорь постучал и, не дождавшись ответа, распахнул дверь.

— Клавдия, вот он, новичок наш.

В кабинете пахло ещё резче, чем в коридоре: смесь карболки, табака и какой-то кислой бумаги. Воздух казался вязким, тяжёлым, от него щипало в носу. На стене висел портрет наркома — суровое лицо, вытянутые глаза, будто следят за каждым движением. Под портретом — аккуратная стопка папок, письмо с гербовой печатью, ручка в чёрнильнице, всё выложено почти по линейке.

За столом сидела женщина с короткой, строго подстриженной головой. Белый халат застёгнут до самого горла, воротник немного натирал шею. Руки — длинные, тонкие, сухие, с коротко остриженными ногтями, лежали поверх документов. Взгляд у неё был холодный, колючий, цепкий — такой, что сразу чувствуешь себя под лупой.

— Садитесь, — сказала она, не вставая, и голос её был резкий, обрывающий, будто железо по стеклу.

Феликс осторожно сел на край стула, чувствуя, как тот поскрипывает под ним.

— Фёдор Серебряков, — представился он, стараясь говорить ровно, по-деловому, но голос всё равно прозвучал чуть тише, чем хотелось.

— Знаю, — ответила Клавдия Григорьевна, не моргая. — Из Твери, да?

— Да. Из Твери.

Она взяла лист бумаги со стола, посмотрела в него, потом на него

— Опыт работы?

— Три года, — быстро сказал Феликс, стараясь не сбиваться. — В районной поликлинике.

— Угу, — кивнула Клавдия Григорьевна, взгляд её был цепкий, тяжёлый. — Значит, практику знаете. Скажите дозировка эфира при удалении восьмого зуба — какая?

Феликс едва заметно моргнул. Внутри сразу закрутилось: числа, схемы, современные протоколы, цифры, к которым он привык, — все эти аккуратные миллилитры, аппараты, шприцы. Но здесь всё было другое. Всё время — другое. Нормы, о которых она спрашивала, он видел только на старых страницах. Память выдавала куски, но не ту точность.

— Эфир… — он потянул паузу, глядя куда-то в стол. — Всё зависит от состояния пациента, — сказал по инерции, будто ещё можно выкрутиться.

— Не морочьте голову, — перебила она, голос стал тонким, резким, — Я спрашиваю конкретно.

В горле пересохло, слова застряли где-то под языком. Он наугад бросил:

— Ну… грамм двадцать… тридцать… — выговорил, будто бросил жребий.

Она прищурилась, взгляд стал узким, острым, как игла.

— Многовато. У нас люди и от пятнадцати грамм вырубаются. Или вы там, в Твери, крепче народом?

Феликс кивнул, выдав слабую улыбку.

— Бывает. Климат, наверное.

Игорь Павлович тихо хмыкнул, но осёкся под взглядом Клавдии.

— Хорошо, — сказала она. — А как вы относитесь к местной анестезии?

— Положительно, — ответил он, не задумываясь. — Она эффективнее, безопаснее...

— Что эффективнее? — перебила Клавдия, хмурясь. — Что вы сказали?

— Ну... местная анестезия, — повторил он, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— У нас говорят — обезболивание, — холодно заметила она. — Не иностранные слова.

Феликс опустил глаза.

— Да, конечно. Я просто... привык.

— Привык, — повторила она и отложила листок. — Ладно. Посмотрим, как вы на деле. Сейчас к вам пациент придёт — удаление, нижний шестой. Игорь, проводи.

Игорь кивнул и жестом позвал Феликса.

— Ну что, доктор, пошли. — Он тихо сказал, когда дверь за ними закрылась: — Не бери в голову. Она всех так щупает.

Стоматологический кабинет встретил тяжёлой, вязкой тишиной и тусклым светом, в котором всё казалось чужим. Комната была тесной, стены покрыты пятнами старой краски, окна зашторены серой марлей. Два кресла стояли рядом, одно совсем потрёпанное, кожа на подголовнике треснула и расходилась веером, будто кто-то годами теребил одно и то же место.

В углу примостилась ржавая бормашина — большая, тяжёлая, на массивной ножной педали, облупленный корпус и перекошенный ремень. Всё выглядело так, словно время здесь остановилось, а техника только ждёт, когда снова ей доверят человеческую боль.

— Вот твоя техника, — с улыбкой сказал Игорь, приоткрывая дверь чуть шире. — Без электричества, зато надёжная. Ей уже лет тридцать, а всё крутится.

Феликс подошёл ближе, медленно провёл пальцами по ручке — металл ледяной, с неровностями, местами даже шероховатый от времени. Рукоятка дрожит, если сильнее надавить, а педаль под ногой скрипит протяжно, будто жалуется на судьбу. В воздухе пахло железом, старой ватой, чуть сладко — и пронзительно пусто.

— Она работает?

— Если сильно ногой давить — да, — кивнул Игорь, прищурившись, будто проверял, как Феликс держит себя в новом пространстве. — Главное, не гони. Потихоньку. А то ремень слетит — потом будешь неделю подбирать, никто не поможет.

Феликс кивнул, стиснув пальцы на подлокотнике. Внутри всё сжалось: «Это всё музей. Но мне придётся делать вид, что я привык».

Он скользнул взглядом по инструментам — щипцы, обугленные зонды, стеклянные банки, где на дне что-то мутное. Воздух в кабинете дрожал — смесь карболки, железа и старого страха.

Дверь скрипнула, в приёмную вошёл первый пациент. Мужчина, лет под сорок, с припухшей щекой и сальной шапкой на голове, шагал тяжело, в руке комкал грязный носовой платок. Запах табака и дешёвых духов тянулся следом.

Он опустился в кресло, поморщился, обхватил щёку, будто надеялся спрятать боль. Взглянул на Феликса исподлобья — с недоверием, с ожиданием, в котором смешались страх и привычная, упрямая усталость.

— Что, доктор, вырвать?

— Да, — тихо сказал Феликс, машинально вытирая ладони о халат. В голове гудело, как перед экзаменом, только тут всё было не понарошку.

Он повернулся к столу, быстро оглядел инструменты. Щипцы — тяжёлые, массивные, с тупыми губками, на стыках выступила ржавчина, будто кровь на старом ноже. Металлическое зеркало мутное, поцарапанное, словно его протирали песком. Ваты почти не осталось — тонкий комок в стеклянной баночке, выцветший, больше похожий на грязный лоскут.

Феликс вдохнул, пытаясь поймать остатки уверенности. Всё здесь казалось не просто старым — уставшим, вытертым до дыр, как и люди за дверью. Но выбора не было: пациент уже смотрел снизу вверх, сжался в кресле, словно готовился к чему-то худшему, чем боль.

Феликс аккуратно взял щипцы, нащупал среди инструментов тонкую зондовую иглу, вяло улыбнулся пациенту — поддержать, не спугнуть, сделать вид, что всё идёт как надо. Внутри же было только холод и та самая мысль: «Делай вид, что ты здесь