Он прислушивался, затаив дыхание, вылавливая чужие голоса сквозь тонкие стены. Голоса были близко, чуть приглушённые, но разборчивые, будто кто-то говорил прямо за тонкой перегородкой, почти шёпотом.

— …новый этот, с третьей, — сиплый голос Василия, чуть ленивый, чуть злой. — Не нравится он мне. Слишком чистенький. И говорит странно.

— Ты всё подозреваешь, — женский голос, глухой, с лёгкой хрипотцой, будто человек давно простужен или просто не любит лишних слов. — Может, просто интеллигент.

— Интеллигентов у нас давно не держат, — усмехнулся Василий, и в этой усмешке было что-то тяжёлое, знакомое. — Надо узнать, кто такой. А то потом опять, не дай бог, НКВД шмон устроит — и виноватых не найдёшь.

Вслед за этим — шорох, лёгкий, как движение мыши за шкафом, кто-то подошёл ближе, и весь дом стал слушать вместе с Феликсом. Он едва не вздрогнул, отпрянул от стены, словно его застали за каким-то тайным, позорным делом, хотя ничего не делал — только дышал и слушал.

«Они говорят обо мне. Теперь уже точно», — мелькнуло, как укол, и стало не по себе. Мир сразу сузился до тонкой линии света под дверью.

Он встал, шагнул к двери, собираясь повернуть замок, проверить себя, защититься хоть как-то — и тут за дверью раздался тихий стук. Один. Спокойный, не спешащий, будто кто-то не торопится, а даёт ему время подумать.

— Кто там? — Феликс едва выдохнул, голос сорвался, стал тише обычного.

— Это я, — отозвались в ответ. Шёпот, узнаваемый, с мягкой хрипотцой. Борис.

Он осторожно открыл дверь — на пороге стоял Борис, полурасстёгнутая куртка, тёмная рубаха, от воротника шёл пар. В зубах у него тлела сигарета, тонкая полоска дыма тянулась за плечо. Сразу в комнату ворвался колючий холод, запах лестничной сырости и табака. Где-то за его спиной ещё долго плавал чужой силуэт, пока дверь не захлопнулась.

— Можно? — спросил Борис, не дожидаясь ответа уже переступая порог, будто всегда так входил — своим, уверенным шагом.

— Да, конечно, — машинально сказал Феликс, отступая, и снова опустился на кровать, плечи подобрались сами собой.

— Что, не спишь? — Борис стряхнул пепел на пол, прислонился к столу, перекатился на край, оставив между ними только свет лампы.

— Не… не получается. — Феликс провёл рукой по лицу, огляделся, будто и сам не до конца верил в свою тревогу. — Тут… — голос дрогнул, оборвался. — Скрипело.

— Скрипело, — Борис усмехнулся, коротко, без удивления. — Тут всё скрипит. Даже когда никого нет. Привыкай, — сказал он, выпуская дым, и закрыл дверь ногой, чтобы не уходил тёплый воздух.

Лампа дрожала, огонь плясал на стекле, за их спинами стены снова уходили в тень. Борис устроился на краю стола, огляделся — взгляд быстрый, оценивающий, будто проверяет, не изменилось ли что в комнате за день.

— Слушай, ты не обращай внимания на этого пса, — Борис кивнул в сторону стены, словно Василий мог услышать даже через штукатурку. — Василий у нас нюхач ещё тот. Всю жизнь живёт, как на допросе, всё высматривает, вынюхивает.

— Я слышал… он говорил… — Феликс запнулся, не решаясь закончить фразу. — Что меня надо проверить.

— Ну, — Борис затянулся, дым пошёл кольцами, — говорил, да. Он тут всех «проверяет». Был случай — Марью Петровну хотел допросить. Представляешь? Ей уже шестьдесят лет, а он ей: «Почему у вас в шкафу старые письма?.

Старуха чуть не расплакалась, а он будто и не заметил.

Феликс сидел, не улыбаясь, только плечи стали чуть выше, словно он хотел спрятаться в собственной рубашке.

— Он… с кем-то общается? — осторожно спросил он, понизив голос.

— С кем надо, — отрезал Борис, коротко и жёстко. — Но тебе об этом лучше не спрашивать. Сам поймёшь, если дольше тут проживёшь.

Наступила тишина. Лампа чуть сбавила свет, стекло подёрнулось серым копчёным налётом, и в углу стены поползла новая, неровная тень.

— Ты выглядишь… неважно, — сказал Борис вдруг, посмотрев прямо на Феликса. — Что-то случилось?

— Нет… — Феликс дотронулся до лба, провёл рукой по лицу, чтобы отогнать усталость. — Просто ночь такая. Снилось что-то странное, потом проснулся. Скрип, как будто кто-то ходит… Не спится.

— Тут всегда кто-то ходит, — Борис чуть пожал плечами. — Дом старый. И люди, сам понимаешь… все спят плохо. На уме одно: чтобы завтра не пришли. Никто не знает, что будет утром.

Он усмехнулся — уголки губ дрогнули, но глаза остались внимательными, серьёзными, будто за ними скрывалось ещё что-то, о чём не говорят даже шёпотом.

Борис махнул рукой, чуть улыбнувшись, но улыбка вышла усталой, тусклой.

— Ты не бери в голову, я не пугаю. Просто будь поосторожнее. Не болтай лишнего, особенно с Василием. Этот потом твои слова так перекрутит — сам не узнаешь.

Феликс кивнул, чуть приподняв подбородок.

— Я стараюсь не говорить много.

— А всё равно говоришь по-другому, — заметил Борис, прищурился, внимательно изучая его лицо. — Слова у тебя какие-то… книжные. Вот ты недавно сказал «анализировать», ещё — «диспозиция». Запомнил, понимаешь? Тут такими не кидаются.

— Я… привык, — Феликс опустил взгляд, сцепил пальцы. — У нас в институте так говорили.

— В институте… — Борис повторил, как будто пробовал слово на вкус, а потом задержался, глядя в упор. — Ты где учился-то?

— В… — Феликс почувствовал, как холодно стало в груди, будто кто-то сжал сердце в кулаке. — В Ленинграде.

— В Ленинграде… — кивнул Борис, не удивился, только стал чуть настороженнее. — Ну, допустим. Только ты это, не всем рассказывай. Сейчас с Ленинградом разговор короткий: «интеллигенция», «вредители» — всё в одну кучу. Лучше скажи — ремесленное училище, или фельдшерские курсы. Так безопаснее.

— Я понял, — быстро сказал Феликс, чувствуя, как щёки горят.

— Вот и молодец.

Борис затушил папиросу о край стола, бросил взгляд на мутное окно — за ним давно спала улица, только изредка маячил свет фонаря. На мгновение они оба замолчали, и воздух в комнате стал плотнее, наполненный чем-то невыраженным.

— Завтра, может, вместе пойдём, — негромко сказал Борис, снова посмотрел на Феликса. — У меня знакомый есть, документы делает. Не за спасибо, конечно, но человек надёжный. Тебе ведь бумажка не помешает.

Феликс поднял глаза, не сразу находя, что сказать.